— Помните, Марья Ильинична, в позапрошлом году мы с мамой у вас снимали! — Не унимался голосок.
Мало ли кто снимал у них за эти годы, всех не упомнишь. Да если и снимал, что с того.
— И чего надо? — спросила, однако, старуха, показав Василию Степановичу, чтобы кончал мерзнуть и шел в комнату, обулся.
— Понимаете, Марья Ильинична, мы решили вам помогать. Что-то вроде шефства. Нет, шефство нехорошее слово… Просто привезли продукты, кое-какие вещи… Конечно, бесплатно. Откройте, пожалуйста, не бойтесь, — голосок почти умолял.
Продукты, вещи… Старуха подумала, что красть у них нечего, авось не убьют, а убьют, так уж, значит, судьба такая, и, сжимая покрепче кочергу, стала открывать.
Увидав женщину — заиндевелую, красноносую, в наползшей на глаза шапочке, может, чем-то и напоминавшую позапрошлогоднюю дачницу, каких-то заснеженных девчонок за ее спиной, Марья Ильинична, кажется, поняла, что грабить, ссылать, загонять в колхоз сегодня не будут. Проходя потихоньку в сени, пришельцы вежливо с ней здоровались, все, как один, называя ее по имени-отчеству, старались не наследить, будто даже заискивали, точно были перед хозяевами в неоплатном долгу.
— Вам от мамы огромный привет! — сказала Ирина Петровна, но и тут не заметив на старухином лице отзыва, стала торопливо вынимать из баула вещественные доказательства своей благонамеренности.
Остальные последовали ее примеру.
Народ тем временем все входил, входил, входил, забивая сени, и неизвестно, чем кончилось бы это шествие, в какой момент очнулась бы Марья Ильинична и с какими очнулась словами, если бы не кучки подарков: промтоварная и продуктовая, обе они росли, особенно вторая, совершенно старуху заворожив. Что и говорить, родители седьмого «б» постарались, поднатужились, едва ли не в каждом пайке имелся дефицит. И может, подумалось Марье Ильиничне, что, пока они здесь кукуют, наступил в остальной стране полный коммунизм. Тут открылась внутренняя дверь — и на пороге возник Василий Степанович, все еще с поленом. Пробравшись глазами сквозь толпу, он нашел старуху, чтобы через нее понять, что происходит, как быть, пригодится ли полено.
— Здравствуйте, Василий Степанович! — крикнула Ирина Петровна, памятуя о его глухоте, и добавила еще громче: — Как ваше здоровье?!
Старик не отвечал. Старуха тоже молчала. Пауза становилась все глупее, обиднее. Ирина Петровна лихорадочно подыскивала слова и, как назло, ничего не находила. Совсем другого она ждала, пусть не радости, но все-таки, все-таки… Всем сердцем она заклинала хозяев смилостивиться, улыбнуться, сказать что-нибудь хорошее — не ей, детям. Нет, лишь испуг и непонимание. Было такое ощущение, что заехали они с седьмым «б» в какой-то глухой безответный век, где и нет ничего, кроме безмолвия, сна и страха.
— Ну, извините, пожалуйста, всего вам доброго, до свидания, — произнесла Ирина Петровна механически, все еще надеясь и с места не двигаясь.
— До свидания, до свидания, — так же механически сказала старуха.
И со словами: «До свидания, Марья Ильинична, до свидания, Василий Степанович» — толпа стала вываливаться наружу.
Что сказать ученикам, учительница не знала. По дороге на станцию было ей стыдно и холодно. Казалось, дети смеются над ней, послезавтра всей школе будет известно. Понятно, кляла Ирина Петровна за все себя, себя, дуру и кулему, кого же еще.
Закрыв дверь, Марья Ильинична перекрестилась и стала торопливо подтирать тряпкой пол, донельзя загаженный.
— Из райсобеса? — спросил Василий Степанович.
Старуха терла молча, а потом застыла над подарками. Некоторое время она боялась к ним прикоснуться. Все же осмелилась: вещи, пока не разбирая, мигом запихала в кладовку; принялась за продукты. Нет, не верила Марья Ильинична своим глазам, да и трудно было так с ходу поверить. Одних консервов мясных и рыбных насчиталось банок пятнадцать. Три пачки чая со слонами. Две палки колбасы — одна твердая, одна помягче. Три коробки конфет, мармелад фруктовый, зефир, джем, макароны, лапша яичная… Три кило гречи, столько же риса, шмат масла сливочного, яблоки, апельсины, три лимона и бог знает что еще в кульках, кулечках, пакетах, свертках… Были какие-то банки и баночки вовсе непонятные, неизвестного содержания, с нерусскими наклейками. Их старуха сразу решила послать посылкой Георгию, он-то уж разберется. По-быстрому, словно боясь не успеть, рассовала Марья Ильинична продукты по ящикам и полкам, почти все упрятала, как вдруг заверещала во дворе калитка. Старуха обмерла. Кончилось наваждение? Не зря не верила она своим глазам?
«Не пущу, не отдам, — подумала она, — а если что, мясную тушенку все равно не отдам. Две банки хотя бы запрячу, скажу, уже нету, съели».
— Ильинична, — послышался за дверью знакомый голос.
Зайдя в сени, Прокофьевна поклонилась, улыбнулась, но в прищуренных, острых, как сверлышки, глазах было заверение, что ничего от них не утаилось и не утаится впредь, так и знайте.
— Доброго здоровья, Василий Степанович, — сказала Прокофьевна, пройдя в комнату и тщательно ее инвентаризируя. — И кто это вас навещал?
