— Из райсобеса, — объяснил старик, начищая орден.
— Да Нинка, Нинка через людей посылочку передала! — Марья Ильинична вышла в сени и принесла пачку индийского чая рязанского развеса. — Возьми.
— Спасибо… — Соседка покачала головой, косясь на слонов.
Нет, Марья Ильинична хорошо знала Прокофьевну, тайны ее интонации и мимики, потому опять вышла в сени, достала коробку конфет, среднюю по величине. Помедлив, прибавила пачку риса.
Теперь Прокофьевну проняло. Так, во всяком случае, Марье Ильиничне показалось.
— Ну, приходи чай пить, — вполне дружелюбно сказала соседка.
— И ты приходи.
В сенях Прокофьевна замешкалась, как бы забыв, где выход, зыркнула по углам, и только после этого пошла восвояси, прижимая к фуфайке гостинцы.
Старуха приблизилась к образку и послала куда положено свои благодарения, попросив на этот раз, чтобы никто больше не приходил, а если, упаси господи, нагрянут, чтобы оставили тушеночки, две банки, нет, три.
Она вновь все обглядела, в том числе промтовары, решив и это отослать Георгию, им-то куда. Взялась за кульки, пакетики, свертки. Обнаружила какие-то оладушки, которые, поколебавшись, обнюхав, понесла греть на ужин.
Почти беззубый, Василий Степанович с орденом на груди ел не столько медленно, сколько торжественно, в самом деле полагая, что испекли это для него в райсобесе. Чудные были оладушки. Воздушные, нежные, с каким-то особенным, вроде бы знакомым вкусом. И вот, съевши четвертую штучку, вспомнила Марья Ильинична двух дачниц, пожилую и молоденькую, помещавшихся вместе с керосинкой на веранде; как всё сидела молоденькая с книжкой в саду, как отбивалась веточкой от комаров и мошкары, как лезла на ней кожа, как тащила она ведро с водой из колодца. Оладушки… Точно, та, пожилая, пекла и приносила им в двух тарелках, чтобы не остыли, угощайтесь. И уж непонятно почему, заскребло у старухи на душе, затомило незнакомо, и пятая оладушка не полезла ей в рот. В угрюмости, будто потерявшись в родной избе, проползала она еще часок, гаркнув на старика, уколовшего палец при снятии ордена, и легла спать. Но и сон не шел, лезли в глаза оладушки — те и эти, замерзшее личико на крыльце. Долго ворочалась старуха с боку на бок, стараясь отвернуться от бесполезных видений. Уснула.
По городскому времени было еще не поздно, около восьми, час Степашки и дяди Володи, когда послышался в доме Сапуновых стук. Что и говорить, многовато для одного дня, но стук в дверь повторился, не яростный, но довольно энергичный. Старуха лежала. Постучали еще, еще.
— Кто?
— Марья Ильинична, извините ради бога, это мы… ну… шефы… на железной дороге произошла авария, где-то под Новгородом товарный поезд с рельсов сошел, электрички не ходят, до утра не будут… Мы тут больше никого не знаем…
Подумала старуха о странном поезде, который никогда не сходил и вдруг сошел. Врут.
— Лучше бы я с Чацким поехала! Уже бы дома была! Телек смотрела… — сказала девочка, едва не плача.
— Я говорил, не откроет, облом, — сказал голос мальчишеский. — Давайте в тот дом постучим, где собака.
И тогда старуха стала поспешно открывать дверь, потому что представила, как идут они к Прокофьевне, как та уличает ее во лжи и скупости, как плюсуется это к обиде прежней, как становится бывшая подруга лютым ее врагом, а похоронить-то их больше некому, не художник же будет это делать со своими бабами.
Орава уставших, замерзших, частично переругавшихся людей заполнила дом. Было уже не до извинений и церемоний, все это забылось, как забылась и первоначальная цель визита, злоба на старуху, которую успели прозвать Кабанихой, и литераторшу, прозванную давно и довольно безжалостно.
