- Отгадаешь загадку - скажу, не отгадаешь - никогда не смей ко мне соваться с вопросами, не будь сам дураком и сам догадывайся.
- Какую же загадку?
- Как перейти непереходимое болото?
- Неправильная загадка: непереходимое нельзя перейти.
- А вот и можно, отгадывай, буду считать до двенадцати: раз, два, три, четыре...
- Может быть, зимой на лыжах?
- Молодец! - сказал дядя и так лицом просветлел, что осветил и капитана.
- Кто же эти странные люди?
- Шпана, - сказал дядя. И на немой вопрос ответил: - Таежные жители: разбойники, воры, всякая рвань с волчьими билетами.
- Куда же вы их везете?
- К себе везу, пароходы строить.
- Но ведь они же с волчьими билетами?
- Ну так что? Ты же сам с волчьим билетом. Понял? Больше ты меня не спрашивай и сам догадывайся. Теперь ты отгадай мне другую загадку: первое ра, второе ки, что будет в целом?
- Раки, дядя.
- Ну, пойдем есть раки.
Чистит рака, а сам прислушивается, - на носу начинают кричать: "под табак", три, три, два с половиной, и как крикнули "два!" - что-то зашипело и затрещало на дне парохода. Астахов бросает раков, выскакивает на палубу и мигом, заметив наседающую на корму парохода баржу, кричит растерянному капитану:
- Полный ход! Капитан кричит в машину:
- Стоп!
Астахов тигром бросается в штурвальную, схватывает капитана, швыряет за борт и кричит в машину:
- Полный ход!
Пароход срывается с мели. На полной воде равняется с баржей, с борта на .борт перекидывают трап. Астахов идет туда, на баржу, его окружает шпана.
- Есть у вас, кто может управлять речным пароходом?
Выходит невзрачный человек желтого цвета, покрытый веснушками.
Астахов его мгновенно оглядывает, сразу что-то понимает и спрашивает:
- Политика? Желтый кивает головой.
- Становись капитаном.
Возвращается на пароход, принимается опять за раков, совсем даже и не спросив, достали из воды прежнего капитана или он утонул... Но это Алпатову кажется так странно: в большом деле трудно одной рукой бросать, другой то же спасать. Астахов бросал, конечно, зная, что другая рука должна вытащить из воды капитана. После раков князь сибирской шпаны, довольный, чувствуя каким-то шестым материнским чувством, что новый капитан ведет пароход очень хорошо, принимается учить из буквы А статью Абиссиния.
От всего чувствует себя Алпатов тем сморщенным темным комочком, который остается, если шилом проткнуть детский красный резиновый воздушный шар. И ему кажется, что все так возле тайги. Вон там на берегу тоже мечется между пнями какое-то существо, похожее на человека, машет руками, а пни огромных деревьев залиты черной водой, и черная вода курится белым паром; далеко эти пни куда-то уходят, до горизонта, и там, на горизонте, синяя полоса не тронутой топором тайги, но тоже, наверно, залитой такой же черной, дымящейся водой.
Человек все машет и машет рукой. Ему посылают лодку, сбавляют ход. Вот он уже лезет про трапу на палубу, и тут все объясняется: тоже второй Адам из Рязанской губернии, пришел ходоком для своих земляков искать землю. Его спрашивает желтый капитан и дядя, нашел ли он землю.
Ходок руками разводит:
- Много искал, нет земли.
- Как нет земли? - не удержался Алпатов. - Вон все земля и земля.
Все засмеялись.
- Нет, вьюнош, - сказал ходок, - то не земля, много к ней нужно еще капиталу, чтобы вышла земля.
- Зачем же вы землю ищете? Ищите себе капитал.
- Умственный вьюнош! - засмеялся ходок. И все засмеялись.
Но Алпатов не мог понять, чему же они смеялись и почему среди необъятных, никем не занятых земель все кричат: "Земли, земли!" - и никто не крикнет: "Капиталу, капиталу!"
А земля на берегах реки мало-помалу все преображалась, и в одно утро, выйдя на палубу, Алпатов не узнал ее, - все было теперь по-иному: не осталось и следа тайги, она ушла куда-то в другую сторону, а тут везде, казалось, на весь мир раскинулась степь, но совсем не такая, как у Кольцова, желтая, с низенькой, глазу неотличимой от песка травкой, - это была бесконечная, как океан, глазастая степь-пустыня; на ней, как у таинственных каких-то животных, с телом, покрытым бесчисленными глазами, всюду сверкали светлые соленые озера со страшными фиолетовыми краями.
Многие от второго Адама тут выходят. Через большую реку перевозит "самолет" - плот с колесами, как у парохода. Ветер боковой. Самолет не смеет отчалить. Скопляются верблюды, много баранов, коровы. Сзади напирают все новые и новые стада, и, нечего делать, самолет отчаливает как-то сам по себе. Быки давят бока своими рогами, лошади стегают хвостами по монгольским лицам, желтым, как спелые дыни, с маленькими раскосыми глазами. И хохот, и дикие крики, и забавные стегание друг друга нагайками, и, кажется, такая мудрая беседа почтенных людей в чалмах и халатах, сидящих между верблюжьими горбами, - все ново и странно, в глубине сердца как-то знакомо, будто сам когда-то ездил в караванах через пустыни и кочевал, перегоняя баранов с летнего пастбища на зимнее стойбище.
Вот крик из трех согласных, упирающих на одну гласную, как растрепанные губы старой лошади:
- Тпру-у-у-у-у...
- Как? и у вас "тпру".
- Да, и у нас "тпру".
