Но тот, не слушая, прямо идет в кабинет и там скрывается от преследующего его Алпатова. Весь красный от гнева, Алпатов бежит к Марье Людвиговне и, запыхавшись, докладывает ей о "безобразии" уездного начальника.
- Пойдемте немного пройдемся, - сказала ему, улыбаясь, Марья Людвиговна.
И, взяв его под руку, идет с ним по коридору в переднюю. Лакей Александр куда-то ушел, никого тут не было. Тут, обняв юношу, она сказала:
- Ты очень мил, давай поцелуемся. Алпатов отпрыгнул в угол, как от змеи.
Но ей он от этого еще больше понравился. Она идет к нему, наступает ближе, и ближе улыбающиеся алые губы с маленькими черными усиками и белые хищные зубы.
- Марья Людвиговна, - говорит он, - я буду драться.
- Дерись, - отвечает она с хохотом, - я очень рада. Запускает ему в волосы обе руки и тянет к себе голову. Он сжал кулаки. Но вдруг все зазвенело.
- Звонок, - сказала она, - открой дверь, но только помни, я до тебя все равно доберусь.
Явился толстый протопоп Иоанн и тоже было направился в кабинет, но встретился в коридоре с директором и Астаховым. Все трое пошли в столовую. Алпатов идет за ними и на пороге стоит в изумлении. На большом столе посредине целая бочка с икрой, обложенная кедровыми шишками и потом дальше аршинными навагами, осетрами, стерлядями, нельмами; там дымились горячие пельмени; из кедровых темно-зеленых веток выглядывали бутылки. Так Марья Людвиговна по своему вкусу создала стиль сибирской тайги.
Из другой комнаты, от карточных столов, чуть видные в облаках табачного дыма, сходятся гости.
- Благорастворение воздухов и изобилие плодов земных! - сказал священник Иоанн.
- Приступим, батюшка, - ответил Астахов. Директор хрюкнул, наматывая бороду. Священник Иоанн благословил все, начиная с икры, обошел вокруг стола, не забыл ничего. После этого все бросились к столу с тарелочками в руках.
- По случаю какого-нибудь события настоящее торжество? - спросил священник Иоанн.
- Определяю племянника в гимназию, - ответил Астахов, - это первое, а второе, по случаю грядущего проезда наследника цесаревича по Сибири и закладки железнодорожного пути.
Тогда, выпивая, все заговорили о значении пути для Сибири и, главное, для пароходчиков. Катаев и Китаев, два маленьких пароходовладельца, каждый свое доказывал Якову Ивановичу Мюллеру: Катаев - что пароходчики выиграют, Китаев - что проиграют.
- Будет всем хорошо, - отвечал Яков Иванович, - Сибирь будет как Америка.
- Вы бы на эту тему речь за ужином сказали, - попросили Мюллера.
- Да, я собирался сказать маленькую речь, - ответил немец.
Аукин душевно открывался:
- Я своего мнения не имею, у меня одиннадцать номеров, и я не могу иметь мнения, я - не я, надо мной одиннадцать номеров!
- Саша, друг, - сказал управляющий Россошных, - лучше расскажи потихоньку, как он тебя в Иртыше искупал.
Аукин боязливо оглянулся на Ивана Астахова и ответил :
- Кто вымочил, тот и высушил.
Все курили и постепенно скрывались в облаках вместе с бочкой икры. Но это было только началом пира - в это время Марья Людвиговна в другой комнате готовила другой стол для ужина в стиле сибирских степей, вкладывая в рот целому жареному барану букет с ковылем. Тут пир открыл Яков Иванович Мюллер своей маленькой речью о значении предстоящего проезда наследника по Сибири и связанной с этим железной дороги.
- Сибирь тогда будет, - говорил Яков Иванович, - совершенно как Америка.
Директор громко хрюкнул и пробормотал:
- Что, к нам Америка из Петербурга приедет?
- Ну конечно, - ответил Яков Иванович, - из Петербурга. Сибирь-колония совершенно соединится с метрополией, и всем будет хорошо, очень даже хорошо.
В середине ужина тонкий учитель словесности начал говорить длинную речь просветителю края Ивану Астахову.
Но у него затянулось, и вдруг ловкий Косач-Щученко вырвал у него всю силу, крикнув:
- Выпьем за лейденскую банку!
Все крикнули "ура" и принялись качать Ивана Астахова.
Порядок исчез, места перепутались, капитаны сбились к одной стороне и запели "Вниз по матушке по Волге", учителя - "Не осенний мелкий дождичек". Те, кто не пел, обменивались через весь стол невозможными криками, взятыми, наверно, у кочующих в степях полудиких народов:
- Эй, бер-ге-ле-гет! - кричали с одной стороны.
- А ба-ба-ба-гыыы! - кричали с другой.
Усердно работая на той и другой стороне по восстановлению порядка, любитель застольного пения Косач-Щученко наконец захватил всю власть. Ему помогала Марья Людвиговна.
- Через тумба, тумба - раз! - пел Косач.
- Через тюмба, тюмба - два! - пела Марья Людвиговна.
- Через тумба, тумба - три! - схватили другие голоса.
- Телеграфный столб! - грянули все. Мало-помалу из всего этого хаоса определилась любимая
всеми "Зимушка" и, наконец, ее знаменитый куплет:
Как у нашего патрона Черт стащил с башки корону, И на нашем славном троне Село чучело в короне!
Начали пощипывать Марью Людвиговну. Иван Астахов даже извинился:
- Это я по-стариковски.
Аукин давно лежал под столом. Из кучи красных, потных, волосатых рож Алпатов заметил, как дядя манит его к себе, протягивает ему двадцатипятирублевую бумажку и необыкновенно сердечным голосом говорит:
