— Чтоб так, за одну ночь, река замерзла и стала как железная плита — прямо чудо природы, даже шуги не было! — с мнимым безразличием подхватила Тинда, тоже дитя влтавских берегов. — Это возможно только при таком жутком морозе и при таком состоянии воды!
Вацлав слушал, не понимая — он собрал весь свой интеллект, чтобы сообразить, с чего это она после явного отчуждения вдруг пригласила его кататься на коньках?
— Так когда же вы покончите дельце с этим американцем? — вырвалось у него нечаянно и в таком тоне, словно разговаривал он с фабричной девчонкой.
— Тсс! — отозвалась барышня Улликова. — Да ты что! Больно мне нужно! Я его и в дедушки-то не хочу, а в мужья — да ни за всю Америку! — но прозвучали Эти слова как-то неуверенно, хотя она тоже подражала манере речи прибрежных жителей. — А если серьезно, Вацлик, то этот господин нужен мне чрезвычайно: если уж он не поможет мне поступить в труппу Национального театра, то все было напрасно, и Вацлик, конечно, не станет портить мне дело!
— Ясно, я не пойду в Национальный и не скажу там — господа, не принимайте эту барышню, — ответил Вацлав с тем пренебрежительным оттенком, на какой осмеливался только, если не глядел на Тинду.
— Конечно, нет, но своей неуместной ревностью!
— Откуда мне знать, как я поступлю? — Вацлав словно рассуждал сам с собой. — Знаю только, что все это уже просто невыносимо и должно как-то кончиться!
Он стоял, руки в карманах, цилиндр на затылке, а на лице — хмурая озабоченность человека, который не в состоянии поручиться за себя в дальнейшем.
Они были одни посреди замерзшей реки. Поэтому Тинда протянула просительным тоном:
— Вацличек!
И, обхватив пальчиками его массивный подбородок с глубокой ямочкой, совсем по-детски пыталась повернуть его голову к себе. А ему доставляло несказанное блаженство сопротивляться и уступать. Тинда поняла это по его взгляду, растроганному и печальному, когда он наконец-то глянул на нее. Тут она сделала то, что первым долгом строго себе запретила, когда вызвала его на прогулку под предлогом катанья на коньках: ущипнув его довольно чувствительно за подбородок, пригнула к себе его голову и влепила в его губы один из тех виртуозных полуневинных поцелуев crescendo и diminuendo[88], которые лишили бы Вацлава рассудка, будь он у него даже куда мощнее, чем на самом деле. Да и ее глаза увлажнились от нежности — все-таки она любила его больше, чем сама себе соглашалась признаться.
— Боже, какой у вас вид! — поторопилась она положить конец интимности.
— Это от тренировок, — буркнул Вацлав. — Кстати, наш тренер в клубе говорит, что для спортсмена полезнее несчастная любовь, чем хоть немножко да счастливая...
Ее поцелуй оставил сладость на его губах, а подбородок горел, так сильно она его ущипнула.
— Когда Моур сделает свое дело, Моур может уходить, — задумчиво перефразировала Тинда известную поговорку о мавре. — И разве моя-то любовь счастливее, пан Незмара?
— Другими словами — пан Моур остается в резерве на всякий случай...
— Впрочем, несчастная любовь полезнее не только в спорте, но и в искусстве... И потом... Давайте говорить правду! Кто из вас, господа, будет в резерве, элегантный чемпион корта или воспетый всеми спортивными обозревателями вратарь? И если кто-нибудь из вас имеет на душе еще что-нибудь или выскажет...
— Вот как! Хороши штучки! Значит, неправда то, что у нас говорят — будто теннис просто средство, превосходное для одной цели — для замужества? И богатые молодчики «Патриция» — они что, из воска?
Тинда промолчала. Как раз сегодня она задумала повести Вацлава, как дикого зубра, за кольцо, продетое в ноздри — а вышло-то, что именно он объяснил ей ее собственное положение куда яснее, чем это могла сделать она сама.
А положение ее в глазах людей ее круга было вот каким: в пражском спортивном мире не было, правда, недостатка в «партиях», да сама-то она не была «партией», если понимать под этим словом стремление соединиться в браке.
Тинда уже не была «партией»; с каких пор? Этот вопрос заслуживал отдельного размышления. Маня вот как-то сумела выбраться из такого положения...
Незмара тоже молчал, не отрывая подозрительного взгляда от ее опущенных век. Наверное, теперь она уже на самом деле думает разойтись с ним, если заговорила о столь благоразумно-практических вещах!
— Конечно, тут уж ничего другого не остается, — решился продолжить свою мысль Вацлав, — кроме как подыскать богатого дедушку или, лучше сказать, американского дядюшку!
И он громко рассмеялся, полагая, что был остроумен.
Тинда вспыхнула, устыдившись самое себя.
«Как?! — укорила она себя мысленно. — Разве я продажная девка? Я ведь артистка — или Майнау ошиблась? Искусство — вот моя «партия»! Как могла я хоть на мгновение забыть об этом?!»
— А помните, барышня? — спросил Незмара, показывая на реку.
Тинда огляделась. Они стояли возле самого дальнего выступа острова, значительная часть которого затоплялась в половодье. Сейчас река скована льдом, на выступе лежат высокие сугробы, и все же Тинда моментально припомнила сцену, разыгравшуюся в этом месте как-то ночью минувшим летом.
