— А старый-то Уллик как разоделся, сапристи! — озорно крикнул Боудя. — Дело в том, что это мой папка, — тут же объяснил он владельцу типографии. — Но черт меня побери, если там не... ей-богу! — и Уллик младший разразился таким неудержимым смехом, что упал на стул.
— Как ты себя ведешь, Боудя, опомнись, не затевай скандал! — прикрикнула на него Маня.
— Нет, но это помереть можно, не видишь, кто в этой свадьбе выступает дружками? Вацлав, сын нашего сторожа, и Важка, тот пианист, что ходил к нам репетировать с Тиндой, — вон они спускаются в зал... Они-то как сюда попали? Нет, по мне это уж слишком, не стану я тут изображать плебс! Официант, счет!
— За все уплачено, ваша милость, — с гримасой понимания отозвался официант, махнув салфеткой.
— Бедный императорский советник, — проворчал Боудя, уткнув подбородок в ладони, сложенные на столе. — Мне его жалко!
— Действительно, бедный папа, — Маня подсела к брату, шепнула ему: — Если ко всему прочему не он оплатил туалет Тинды...
От этой мысли на смуглом ее лице выступил густой румянец.
— Господи, этого еще недоставало! — еще тише отозвался Боудя.
— Видно, папенька хорошенько тряхнул мошной, туалет-то шит в Париже, издалека видать, — произнесла тетушка Рези, потом, наклонившись к уху Мани, тихо прибавила: — Если только не тряхнул мошной другой кто-нибудь!
Маня перевела такой измученный взгляд на сына сапожника, что тот ласково осведомился:
— Что с тобой, милая?
— Тссс, мистер Моур говорит! — предупредил кто-то.
Публика уже снова стояла на ногах и слушала, храня гробовую тишину, что требовало довольно больших усилий, ибо хотя Моур говорил очень медленно, понять его, как ни странно, было трудновато: речь его была смесью чешского и английского, причем чешские слова он произносил тихо, английские же чуть не выкрикивал. Насколько можно было разобрать, мистер Моур благодарил гостей — ladies and gentlemen[110] — за участие в торжественном вечере, знаменующем начало нового этапа его жизни, ибо он навсегда говорит «farewell»[111] прежней отчизне и возвращается на родину отцов, ставшую его «love at first sign», любовью с первого взгляда, едва он узрел ее снова. Поскольку оратор сам перевел последнее выражение, то свита его, занимавшая вместе с ним передний стол, поняла это в переносном смысле, и наступил некий психологический момент: все стоявшие за его столом разом опустили головы, а те, кого намек касался непосредственно, густо покраснели и смущенно заулыбались под нерешительными взглядами соседей. В конце концов и за этим столом вспыхнули горячие аплодисменты; воздержались только мисс Тинда Уллик и ее отец, который начал было хлопать, да тотчас и перестал, сообразив неуместность такого проявления восторга по поводу этого места в речи своего предполагаемого зятя. Пани Майнау тоже вовремя спохватилась — ведь ее намерения были прямо противоположны намерениям американца. Ее кавалер, которого она под свою ответственность привела с собой, чтобы он послушал феноменальный голос Тинды, был старый ее приятель еще со времен ее процветания на оперных сценах северной Германии, а ныне прославленный референт весьма прогрессивного и уважаемого журнала, выходящего в столице Германской империи, — доктор Принц; этот последний получал от речи Моура замечательное удовольствие и, хотя не понял ни слова, крикнул:
— Браво!
Что касается молодого Незмары и Важки, то они видели и слышали одну только Тинду.
Доктор Зоуплна отказался от всякой попытки понять, что происходит там, впереди, да и уследить за этим. Уже какое-то время его внимание полностью поглощал разговор двух пожилых господ, явно не принадлежавших ни к «Отсталым», ни к «патрициям» и попавших сюда бог весть по какой случайности, быть может, в качестве представителей какого-нибудь философического кружка. Старший из них, седой, выжатый жизнью, тощий человек, довольно громко говорил своему коллеге:
— Свобода воли? Послушайте, разве вы не знаете, что это — одна из величайших бессмыслиц и заблуждений человеческого мозга? Существует только воля, а она несвободна, ибо подчинена неумолимым устремлениям природы непрерывно воспроизводиться — настоящий перпетуум мобиле, остановить который невозможно. Знаете ли вы, жалкое человеческое существо, в каком случае еще можно было бы толковать о свободе воли? Лишь в том, если б до вашего рождения вас спросили, хотите ли вы — по свободному решению вашему — получить эту самую жизнь или нет. Самая могучая воля, воля к жизни, не зависит от свободного индивидуального решения, ни один человек еще не начал жить по собственной воле, а лишь помимо нее!
— Тссс, тише! — с разных сторон пытались утихомирить отрицателя свободы воли, но напрасно — он был туг на ухо. Коллега же его, видимо, вовсе не желал, чтобы он замолчал, ибо, склонившись к отрицателю, сказал ему в ухо:
— А как же самоубийство?
Тугоухий отрицатель чуть не подскочил от возмущения.
