Образовались группки гостей, весело болтающих с бокалами или стаканами в руках, мало кто вернулся на свое место. Как говорится, лед был сломан и установилась непринужденная, теплая атмосфера.
Боудя, который то и дело вскакивал и, поднимаясь на цыпочки, следил за всем, что делалось за главным столом, вдруг рухнул на стул в припадке деланно-неудержимого хохота:
— Маня, видела, как императорский советник чокается с незмаровским Веной?! И Вена сам к нему подошел!
Для Мани это тоже было непривычное зрелище — она посмотрела в ту сторону, куда указывал брат, но увидела уже только Вацлава, склонившегося в низком поклоне, которым сын сторожа, видимо, искупал свою чрезмерную дерзость по отношению к кормильцу — пускай только наполовину — своего отца.
Императорский советник, бесспорно самый элегантный и декоративный из всех наличных пожилых господ, понес свою импозантную, несколько полную фигуру, затянутую в белый жилет и так называемый «императорский» сюртук, к кружку, состоявшему из трех дам и двух кавалеров. Это были барышня Тинда, барышня Фафрова, пани Майнау, пан Важка и референт музыкального журнала из Германии, знаток и любитель чешской музыки, доктор Принц.
— Собирайся, дорогая, мы едем домой, — обратился к дочери императорский советник.
— Wa?.. — изумилась коротенькая полнокровная пани Майнау, до того задыхавшаяся в своем бархате, что у нее уже не хватило сил на конечное «s». — Wa sagt der Herr Vater?[114]
У нее была самая нелепая прическа, какую только возможно придумать для старой дамы, страдающей тиком, — торчавший в ее волосах султан из страусовых перьев непрестанно дрожал, а сейчас он затрепыхался еще сильнее.
— Ты это серьезно, папа? Сейчас, когда здесь самое веселье?
— Смотрел я сейчас на тебя и видел, как тебе весело, сапристи! Едем!
— Но это айнфох[115] невозможно! — разгорячилась пани Майнау. — Доктор Принц вам не мальчик, чтоб из него дурачка строить, Herr kaiserlicher Rat! Вы-то что скажете, доктор? — по-немецки обратилась она к Принцу. — Из самой Германии приехали послушать мой самый славный феномен, какой я когда-либо открывала, а этот Rabenvater von einem angehenden Theatervater[116] хочет ее увезти!
— Konnten wir uns helfen?[117] — флегматично ответствовал доктор Принц. — Скажем, что сожалеем, что в Праге люди действительно невежливы, да и пойдем спать — пора уже. Завтра в Национальном дают оперу Сметаны! Что ж, откланяемся, — и он зевнул.
— Aber davon kann keine Rede sein![118] — воскликнула пани Майнау. — Ох и нехороший у тебя папа! — накинулась она на Тинду. — Was sagen Sie dazu?[119] — Это относилось уже к Важке, на лице которого отразилась обманутая надежда, — хотя сегодня он уже слышал пение Тинды и аккомпанировал ей.
В конце концов пани Майнау кинулась за помощью к Моуру.
— Папочка, голубчик, — запела Тинда самым своим чарующим пианиссимо мелодию, которую хранила только для отца. — Ты ведь не можешь на самом деле хотеть этого! Ведь от этого, быть может, зависит мое будущее, если только оно у меня есть... И потом, не могу я уйти отсюда, пока из театра не дадут знать, что там решили обо мне, сюда позвонят по телефону, когда совещание в театре закончится, пани Майнау все уже устроила, один человек дежурит у телефона, а я не засну всю ночь, если не узнаю... Конечно, голубчик, папочка, мне здесь не нравится, но...
Тинда упрашивала отца, прильнув к его жилетке — как то любят делать красавицы со своими еще не старыми отцами, лаская их на людях так, как втайне ласкают любовников. Императорский советник только глазами моргал — и никогда еще не видел он свою дочь такой прекрасной.
И стало ему страшно жаль ее; а так как она сразу это поняла, то оба замолчали.
Если бы пан советник поддался искушению минуты, он ласково упрекнул бы дочь примерно такими словами:
«Опять роскошный туалет! Выглядишь ты в нем, правда, настоящей княгиней, ты великолепна — но как подумаю о счете портнихи, мороз пробирает, сапристи!»
Что бы она ответила?
