— Прыткий, холера, — похвально сказал дед Филин и с падким присосом до самого огня прикончил окурок, бросил под подошву сапога. — Оженить бы его.
— Я его оженю при раскладке налога, — не сдержался и посулил Егор Иванович.
— Он справку сейчас казал, — вступился Струев. — Пивзаводу дрова рубить подрядился.
— Скотину держит, наделом пользуется — налогу подбросим. Уж это закон.
— Да это так, — согласился Влас Игнатьевич Струев. — Ты ведь в Совет, Егор Иванович? Пойдем-ко, провожу. И словечко есть.
Дед Филин остался сидеть, а они пошли серединой улицы.
— Тут вот, видишь, какое дело, — не зная, с чего начать, помялся Струев. — Дело такое. Ефросинья твоя на полевые работы не ходит, а бабы крик поднимают.
— Кто это, который? — вскинулся Бедулев. — Ребятишки же у ней. Семья немалая. Это все против меня кто-то мутит.
— Да нет, Егор Иванович. Семья в самом деле большая, а кормишь-то ты ее из колхозного амбара. Вот о том и разговор. Раньше-де не работали, и теперь то же самое. Посадил вроде семьищу на артельную шею и бегает по селу.
Егор Иванович схватил себя за грудь, заслонил дорогу Струеву:
— Ты мне дай его, я поговорю, кто эти слухи пущает. Дай, который. Оглоблин?
— Да ты не горячись, Егор Иванович. Тут есть и правда. Это и я тебе скажу. Ведь артель. Робить в ней своими руками не станете — при расчете крошки не вырешим. А тебе дались какие-то слухи. На каждый роток не накинешь платок.
Егор Иванович не ожидал такой смелой прямоты от Струева и немного осел.
— Я, Влас Игнатьевич, на твоих глазах день и ночь на сельсоветском деле. Это как?
— Я тоже, Егор Иванович, от зари до зари в артельных заботах, но на пахоте и при уборке, милости прошу, в одном ряду со всеми: за плугом, с литовкой, а то и серп беру. А народ, он не слепой. Он все видит. Председатель артели своими руками хлеб добывает, а председатель сельсовета вместе с бабой в стороне, а ртов у него больше всех. Я, извиняй, по-партизански, напрямо тебе выложил.
Струева Егор Иванович уважал и в спор с ним не полез, но разошлись сердито.
Через день Ефросинья Бедулева вышла жать рожь, но покланялась колоскам только до обеда. Ни к вечеру, ни в следующие дни в поле больше не показывалась.
Окраинными улицами объехали центр города и остановились на выезде у сенных складов. Здесь скопилось много подвод, потому что была самая пора сеносдачи. На пустыре за складами бурлил и клокотал летучий рынок. Туда и оттуда валом валил народ. В узких проходах меж телег шла беглая мена и торговля. Шумно, запально сновали цыгане, все пачками в сапогах и длиннополых пиджаках, — глядеть со стороны, вроде нарядные. Густо ошивались бритоголовые в тюбетейках татары-лошадники. Те и другие приискивали коней. Барыги по барахлу, красноносая пьянь, худорукие, цепкие и ловкие на слово, сбывали из-под полы случайный товар: подсвечники, штаны, старушечьи салопы, очки, парики, связки замков без ключей и ворох ключей без замков. К Харитону сразу привязался детина с опойными глазами, в шелковой рубахе, у которой рукава были оторваны по локоть.
— Купи, кормилец, — предложил он и закинул на телегу к Харитону старый дождевик и моток пеньковой веревки. — Назад не берем, — и стал вытирать руки о рубаху на груди, — отвали на бедность. Сам бы носил, да деньги надо. Дождевик — по гостям только ходить.
— А веревка зачем? — улыбнулся Харитон.
— На досуге повеситься можно. У тебя шея длинная — в самую пору. Берешь, что ли?
— Помешкаю, друг.
— Да нет уж, ты рассчитайся. Мы обратно товар не берем.
Подошел приятель барыги, щуплый, но шустрый, в пыльном суконном пальто, у которого все пуговицы оторваны с «мясом». Тощие синие руки глубоко в карманах брюк, и потому весь согнут.
— Загнал?
— Готово. Расчетец жду.
— Какой расчет, — возмутился Харитон и сбросил с телеги веревку и дождевик. — Что вы среди бела дня?
— Воха, — сказал детина, — а ведь он скребет, нудило-то.
— Чего привязались, у меня ребята, жена…
Барыги поглядели на Дуняшу, готовую закричать, на детей и, не говоря ни слова, подняли свои вещи и убрались. Следом за ними прислонился чистенький гражданин при галстуке и предложил Харитону самовар с зонтом в придачу за пуд хлеба. От него Харитон просто отмахнулся и вывел свои телеги из толчеи. Но только он остановил лошадей, как перед ним возникла, будто взялась из-под телег, худосочная неприбранная старуха, с мокрыми хмельными губами, и стала требовательно гундосить, крестясь и забрасывая при этом легкое троеперстие мимо лба и плеч.
— А родимый. А заставь бога молить. А на разорение святого Пантелеймона, — старуха так же размашисто кланялась, легко ломая прогонистую поясницу. Ее усердные поклоны и настойчивый голос обескуражили Харитона: он уже твердо знал, что перед ним старая ханжа, пропивающая мирское подаяние, и все-таки ему было стыдно отказать ей. Он машинально охлопал свои карманы и только тут вспомнил, что у него нет ни копейки.
— Дуня, у тебя ведь было сколько-то?
