Судовые двигатели завибрировали, и послышалось негромкое гудение. Мы уходили от острова. Бегун и я вместе со всеми навалились на поручни, чтобы в последний раз взглянуть на проклятый остров. Здесь же я увидел приятеля Резерфорда с перевязанной рукой. Мы молча смотрели на удаляющийся Пелелиу, расстрелянный и покрытый копотью. На Хребте Чертова Носа виднелось несколько уцелевших кустов, протягивающих свои голые ветви к небу, словно моля о прощении.
Мы направлялись на остров Мапус в военно-морской госпиталь. Там нам предстояло встретить Здоровяка и несчастного Гладколицего — его прекрасная белая кожа пожелтела и, словно пергамент, обтянула маленькое личико. У него было ранение почки. Он все время икал, что, несомненно, усиливало боль, по, тем не менее, увидев нас, радостно заулыбался. Здесь же были Эймиш и Пень, в общем, очень скоро Мапус стал местом воссоединения старой гвардии.
То же самое, только в более крупном масштабе, ожидало нас в Сан-Диего, когда мы, наконец, стали готовиться к отправке домой. Там был даже Хохотун, тяжело опиравшийся на костыль, но от этого не ставший менее смешливым. Мы снова могли стать веселыми и беззаботными, какими были в самом начале — в Нью-Ривер. Тяжелое испытание, к которому мы готовились, осталось позади, а впереди нас ждал родной дом.
Но пока мы еще не сводили глаз с Пелелиу — еще немного, и он скроется за горизонтом. Скалистый остров быстро уменьшался в размерах, пока не превратился в крошечную точку. А потом и она исчезла. Судно набирало скорость.
— Неужели это все, парни? — спросил Бегун, когда мы вышли в открытое море.
Я был в госпитале, когда мир оказался под тенью ядерного гриба.
Я лежал в госпитале уже в десятый раз с тех пор, как стал морским пехотинцем. Мои товарищи и я на себе почувствовали последствия того, что нацистская свастика захватила японское восходящее солнце в свои мерзкие паучьи объятия. Весь мир, как некий единый организм, в течение шести долгих лет подвергался мучительной пытке, и теперь на него опустилась зловещая тень гриба.
Все лежавшие в нашей палате военного госпиталя в Мартинсбурге, Западная Вирджиния, затаили дыхание, когда безликий голос радиодиктора произнес: «Впервые в истории человечества Америка сбросила атомную бомбу. Важный японский город — Хиросима полностью уничтожен».
Гигантское облако поднялось над Хиросимой и над всем миром — уродливая грибовидная зараза, символ нашего века и нашего греха. Рост, величина, скорость. Расти быстро, как раковая опухоль, расширь фабрику, увеличивай город, раздувай наши животы, лети на Луну, взорви бомбу, разрушь надежды людей, взорви мир.
Итак, это началось, и я содрогнулся, лежа на своей койке. Я, подобострастно склонившийся перед способным разнести тело человека на клочки взрывом двухсоткилограммовой бомбы, услышал теперь новое непонятное слово — мегатонна. Кто-то совершил грех против жизни, я это чувствовал всем своим существом.
А потом я тоже согрешил. Неожиданно, тайно, скрыто — я обрадовался. Поскольку я находился в госпитале, у меня почти не было перспектив вернуться обратно на Тихий океан. Теперь же, я это твердо знал, японцам придется сложить оружие. Война закончилась. Я выжил. И возрадовался этому, как человек, держащий в руках автомат для защиты от невооруженного мальчишки. Я выжил.
Через несколько дней война действительно закончилась, и в Мартинсбурге было устроено грандиозное празднование. Горожане дважды прошли по площади, после чего разошлись по домам. Изящный китаец, заметив мою зеленую форму среди хаки, мои лепты и нашивки, очевидно, сделал из этого вывод, что я воевал с японцами. Он подошел ко мне, когда я стоял возле пивного бара, сказал только одно слово: «Спасибо» — и с достоинством удалился. Это была победа, это был праздник — под знаком гриба. Я вернулся в госпиталь совершенно трезвый. Через несколько недель я стал гражданским человеком.
Состоятельная женщина спросила меня:
— Что вы в результате всего этого получили? За что вы боролись?
Я хотел ответить, что за ее привилегию покупать на черном рынке мясо, но передумал. Дерзость только разозлит ее и оскорбит память моих товарищей. Я бы мог ответить, что хотел помочь сохранить статус-кво и защитить то, что я имею, но тоже этого не сделал. Такой ответ еще более укрепил бы ее материалистические позиции, а это в общем-то неправильно. Я не мог сказать ей правду, что боролся за уничтожение нацистского чудовища, за обуздание империалистической Японии, потому что такого она просто не поймет. И тем не менее, мы сделали именно это, сделали, не говоря высоких слов, как обычную, будничную работу.
Но я тогда не мог ответить на первый вопрос, поскольку понятия не имел, что я получил, и более того, что рассчитывал получить.
Сейчас я знаю. Для себя я получил память и силу, позволяющую не насовать перед испытаниями, для моего сына — бесценное наследство, для страны — пожертвование.
