Скажите им, что они в глубине души не верят, заявляя, что каждый человек уходит только тогда, когда ему предназначено, не раньше и не позже. Предположите, что они сами своим тупым упрямством выбирают свое время, своими руками вытаскивают бумажку со своим именем из шапки, иными словами, сами являются своими палачами. Напомните, что, даже если они хотят верить в фатализм — вопреки здравому смыслу, — они должны иметь возможность выбора; даже отсутствие выбора надо выбрать. Подобные споры — прекрасный способ убить время, пока вокруг падают бомбы, а Меченый, раздражающий всех и каждого фаталист, один сидит наверху. Чертов идиот!
Особенно жарким днем я выбрался из осточертевшего грязного окопа и рухнул на траву в тени чахлого кустарника вздремнуть. Проснулся я оттого, что подо мной дрожала земля. Я проснулся, вспотев от страха. Земля вздрагивала. Я знал, что это землетрясение, и пришел в ужас от мысли, что она может разверзнуться и поглотить меня. Когда же она этого не сделала, я был весьма разочарован, да и расщелин больших не увидел. Гибель мне представлялась такой: земля открывается — последнее предательство, — под ногами пустота, и далее вечное падение.
У меня так громко урчало в животе — мучил голод и газы, что я не давал спать Бегуну. Он нередко принимал издаваемые моими внутренностями звуки за начавшийся обстрел с моря. Как-то ночью я проснулся и увидел, что он поспешно выбирается из спального мешка и бежит в окоп.
— Тревога! — завопил он. — Тревога! Начинается обстрел!
— Эй, Бегун! — позвал я. — Не буди никого и сам иди спать. Это не вражеские корабли, а мой живот.
Он вернулся, костеря меня на чем свет стоит, впрочем, беззлобно.
У Бегуна имелись веские основания бояться обстрела, услышав глухой рокот. Перебравшись в глубь острова, мы успели на своей шкуре ощутить все прелести этого процесса. Земля дрожала от разрыва тяжелых снарядов, причем здесь это чувствовалось гораздо сильнее, чем на реке.
Первый залп бывал внезапным и неожиданным, как землетрясение. Никто никогда не слышал ни глухих «пах-бум» с моря, ни свиста летящего снаряда. Все начиналось с оглушающего грохота взрыва, разрывавшего ночную тишину и выбрасывающего нас из сна.
Отчаянно ругаясь, мы неслись в темноте к окопу, толкаясь на входе, как ньюйоркцы в подземке. Еще одна ночь потеряна, еще один сон принесен в жертву врагу. Они перемелют нас в порошок.
Мы провели на Гуадалканале уже почти два с половиной месяца, когда нам пришлось пережить самый сильный ночной обстрел. Я очень хорошо запомнил ту ночь, потому что едва не поддался панике.
Грохот взрыва ворвался в глубокий ночной сон настолько внезапно, что я не смог сразу взять себя в руки. Мне показалось, что снаряд взорвался в моем кармане. И если этим меня еще не разнесло на куски, то наверняка разнесет следующим.
Я отчаянно вцепился в свою москитную сетку. Я изо всех сил пытался прорваться сквозь нее, во что бы то ни стало пробиться через эту тонкую паутину. Затем упал еще один снаряд, причем не ближе, чем предыдущий, я перевел дух и на мгновение замер, стараясь справиться с охватившей меня паникой.
Кое-как овладев собой, я выпутался из москитной сетки и осторожно поднялся на ноги. Несколько мгновений я стоял неподвижно и только после этого зашагал к окопу.
Обстрел был ужасным, но я его почти весь проспал.
Овладев собой,
На берегу Илу Хохотун обнаружил папайю.
Мы съели ее плоды рано утром перед завтраком, пока они были полны соком и ночной прохладой.
Услышав о находке, лейтенант Плющ попросил поделиться с ним, но мы уже все съели, и тогда он организовал отряд на поиски этого восхитительного фрукта.
Папайю на берегах Илу больше не нашли. Зато мы обнаружили кое-что получше. Выяснилось, что здесь можно купаться. Мы выставляли на берегу часовых и с наслаждением плескались в этой восхитительной реке. Именно в ней мы плавали и даже пили воду в день высадки. Она была такая же чистая и прохладная и так же приятно ласкала горячую, истерзанную плоть.
В тропиках имеются собственные болеутоляющие средства, присущие только этой местности. Таковыми является, к примеру, прохладное кокосовое молоко или же небольшие чистые речушки, сбегающие с холмов. Именно последние — Илу и Лунга — сохранили нам здоровье. Я не могу подтвердить свои слова статистическими данными, но, судя по моим наблюдениям, те из нас, кто часто купался в них, были меньше подвержены язвам и малярии.
Но наше вторичное открытие Илу состоялось слишком поздно. Всего лишь неделю нам пришлось наслаждаться ее прохладной прелестью, после чего снова поступил приказ перебираться на новые позиции.
— Армия здесь.
— Черта с два!
— А я говорю, они здесь. Я сам видел. — Хохотун яростно жестикулировал одной рукой, а второй придерживал белый мешок, перекинутый через плечо. — Я был внизу на берегу — в Лунга-Пойнт. И видел, как они высаживались.
— А что в мешке? — полюбопытствовал Бегун.
