— Расскажи мне об Америке, — иногда просила она, когда мы гуляли, рука в руке, по тенистым аллеям парка; ноги утопали в траве, ночной воздух приятно ласкал разгоряченные щеки. В это время и в этом месте мы очень любили друг друга.
И я рассказывал. Мы сидели на скамейке или лежали на берегу озера, глядя в удивительное южное небо, усыпанное звездной пылью. Запах цветущих деревьев добавлял очарования волшебной ночи.
— Знаешь, Счастливчик, я надеюсь, тебя не отправят обратно.
— Я тоже.
— Но тебя же отправят?
— Не думай об этом, Молли. Мы все равно ничего не сможем с этим поделать. Война есть война.
— Да, но, если бы ни война, мы бы не встретились. За это мы должны быть ей благодарны.
Она никогда не грустила долго и очень скоро начинала шутить:
— Вы, янки, умеете очень хорошо льстить. Все эти сладкие разговоры, хорошие манеры, а на деле вам всем нужно только одно.
Мы вставали и снова углублялись в парк. Мы шли по дорожкам, иногда принимались бегать друг за другом, но чаще пели. Молли правился мой голос, благослови ее Господь. Она была единственной женщиной в моей жизни, которая считала, что
Каждое утро
С просыпающимися воробьями,
Настойчивый, как стрела,
Покидающая лук,
Он явится в ее сад
И будет петь под окном:
«Милая Молли О'Донахью,
Это тебя я прошу
Пойти со мной погулять...»
Но Молли и я поссорились из-за другой девушки и расстались, а Хохотун так и остался возле своей Хоуп.
Разрыв между Молли и мной произошел из-за Шейлы. Я встретил ее в автобусе, в котором мы с Хохотуном ехали в Сент-Кильду, курортное местечко в пригороде Мельбурна, совсем как Кони-Айленд, но не такое ослепительное и куда меньше похожее на большой кабак.
В конце маршрута автобус резко дернулся, и Шейла упала прямо мне на колени.
Я крепко прижал ее к себе и потребовал:
— Встаньте, пожалуйста.
— Я не могу встать, — смеясь, ответила она.
— Неужели вам не стыдно, — прошептал я ей в ухо. — Австралийские девушки чересчур прямолинейны и слишком торопятся.
— Пожалуйста, — попросила она, хихикая и стараясь повернуться, чтобы как следует рассмотреть меня, — позвольте мне встать.
— О чем она толкует? — Я недоуменно взглянул на Хохотуна. — Я должен ее отпустить? Пусть идет! Я ее не держу, не так ли?
— Ей тут нравится, — кивнул он.
Шейла одарила Хохотуна негодующим взглядом и слегка возвысила голос:
— Отпустите меня немедленно.
— Ладно, — легко согласился я, — но только если ты пойдешь со мной в Луна-парк.
— Хорошо, — сказала она, секунду подумав.
— Договорились. — Я отпустил девушку, и она немедленно встала на ноги.
Затем она познакомила нас с подругой, с которой вместе ехала, и мы отправились в Луна-парк вчетвером.
Потом мы все вместе ехали на поезде в один из отдаленных пригородов, где Хохотун и я остались ночевать в доме матери Шейлы. Хохотуну выделили комнату в доме, а мне — отдельно стоящий коттедж. Думаю, его могли использовать еще и как стойло — Шейла именовала это строение «выгон». От него до дома было метров пятнадцать. Матрас был мягкий, простыни прохладные и пахли чистотой. Я моментально уснул.
Проснулся я от странного шума. Подняв голову, я увидел Шейлу, закрывающую дверь. На ней была ночная рубашка, в руке она держала свечу.
— Привет, янки, — игриво сказала она. — Как тебе здесь нравится?
Я приподнялся на локте и кивнул — говорить не хотелось. Она опустилась на колени рядом с кроватью и заглянула мне в лицо — ее глаза смеялись.
— Ты мне нравишься, янки. Надеюсь, ты будешь часто приходить ко мне. — В ответ на мой вопросительный взгляд она придвинулась ближе и прошептала: — Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Я протянул к ней руки, и она задула свечу.
Я старался встречаться с Шейлой всякий раз, когда появлялась такая возможность. Так продолжалось около месяца. Мы ужинали в нашем «штабе», ходили на танцы или на долгие прогулки по симпатичному городку, в котором она жила, где на склонах холмов буйно цветет австралийская мимоза. Иногда мы просто сидели в гостиной ее дома, выпивая бесконечное множество чашек чая, чтобы промочить горло, пересохшее от рассказов об Америке, которые так любила ее увечная и рано овдовевшая мать. И только в самом конце, когда Шейла сообщила, что возвращается на Тасманию, выяснилось, что моя возлюбленная замужем.
После Молли и Шейлы я старался ни к кому больше не привязываться.
Остались только случайные, ни к чему не обязывающие связи.
Как я должен был себя при этом вести? Откуда я знаю! Я не Казанова, а эта книга — не учебное пособие по амурным похождениям.
Больше не было тепла, оставался только холодный расчет, но вряд ли стоит рисковать нанести очередную рану своим чувствам, когда речь идет об удовлетворении физической потребности. Нельзя быть романтиком, ни к чему хорошему это не приведет. Пусть романтическая любовь останется поэтам, ее придумавшим.
