Я сказал, что нам не повезло, потому что Плющ в тот день был дежурным офицером. Более того, он был и оставался человеком, прикарманившим мои сигары — наши сигары, если хотите. Моя злость, напитавшись алкоголем, не знала границ. Я вытащил пистолет Хохотуна, навел его на лейтенанта и рявкнул:
— Стой, где стоишь, жалкий воришка сигар, сукин сын. Иначе я отстрелю твою джентльменскую задницу. — К этому я прибавил еще несколько совсем уж нелитературных слов и выражений.
Однако, как бы ни обстояли дела с фразеологией, а заряженный пистолет вызывает к себе нешуточное уважение. Лейтенант Плющ отступил, но почти сразу же вернулся с подкреплением в лице капрала Гладколицего и сержанта из караульной службы. Пока Плющ отвлекал меня разговором, Гладколицый и сержант подкрадывались с тыла. Потом они бросились вперед, и я, понятно, не победил. Меня переиграли.
— Сдать оружие! — приказал побледневший от злости Плющ. — И немедленно разыщите этого идиота Хохотуна.
Искать его не было необходимости. Он уже сам торопился на пост, но, увы, опоздал. Плющ с ходу приказал взять его под стражу. Потом, дрожа от ярости, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки и двигая челюстями, — мне показалось, что я слышу, как хрустят его суставы, — он подошел ко мне.
— Увести!
Гладколицый повел нас прочь. Неожиданно, уже на подходе к гауптвахте, мы получили отсрочку.
— Отправляйтесь по местам, — сказал он. — Лейтенант разберется с вами утром. — Он укоризненно покачал головой и в упор уставился на меня. — Ты сегодня черт знает что натворил, Потаскун. Это же надо — попытаться застрелить офицера! Я знаю парня, которому дали десять лет только за то, что он ударил офицера.
Утром я проснулся от того, что кто-то грубо тряс меня за плечо. Это был сержант, «взявший» меня накануне ночью.
— Живо одевайся. Полная форма. Пойдешь на ковер.
Он стоял рядом и мрачно наблюдал, как я поспешно натягиваю нижнее белье и зеленую форму. Возможно, мрачность сержанта была только внешней, но зато у меня все заледенело внутри. Теперь я отчетливо осознавал, что натворил накануне ночью. Двадцать лет каторжных работ — не слишком суровое наказание за нападение на дежурного офицера.
Холодный и невозмутимый, батальонный главный сержант ожидал нас у двери кабинета полковника. Высокий, с резкими чертами лица, начинающими редеть пшеничными волосами и воинственно топорщившимися усами, он был больше похож на шотландского гвардейца, чем на американского морского пехотинца.
— Заключенный, — сказал он, глядя сквозь меня и не обращая внимания на отразившийся на моей физиономии ужас от услышанного слова, — входит в кабинет полковника только по моей команде. После получения команды остановиться он замирает по стойке «смирно» перед полковником и остается в таком положении, пока его не отпустят. Заключенный, внимание. Вперед, марш! Заключенный, стой!
Мои глаза были прикованы к гладкому, круглому лицу нашего батальонного командира мистера Пять-На-Пять.
Мистер Пять-На-Пять получил прозвище из-за своей комплекции. Он был ростом пять футов[9] или чуть больше и — столько же в ширину. Прозвище дали с любовью — мы хорошо относились к командиру, во всяком случае так было на Гуадалканале, когда не проходило и дня, чтобы мы не увидели мистера Пять-На-Пять, снующего по позициям, проверяя, как дела у людей.
Главный сержант зачитал обвинения, которые, даже несмотря на краткость и строгость военного стиля, звучали очень внушительно. Когда он закончил, полковник пристально посмотрел сквозь меня, словно мой живот был совершенно прозрачным.
— Лейтенант, давайте послушаем вашу версию происшедшего.
Плющ стоял за моей спиной, поэтому его голос доносился сзади. Он говорил, а полковник продолжал буравить меня взглядом. Я с удивлением отметил, что у лейтенанта напряженный голос, словно он тоже смутился перед полковником или делает то, что ему приказали — рассказывает о ночных событиях, — по принуждению. Он поведал правду, включая и самый главный факт — то, что я был абсолютно пьян. В данном случае пьянство являлось смягчающим обстоятельством, было бы хуже, натвори я подобное на трезвую голову.
Полковник рассматривал меня долго и пристально. Я таращился прямо перед собой, стараясь не глотать, не шевелиться, не моргать и держать язык влажным, чтобы, когда мне зададут какой-нибудь вопрос, я мог ответить быстро и отчетливо. И еще я изо всех сил старался не пасть духом окончательно. Полковник был суров, по его лицу ничего нельзя было угадать. Он внимательно просмотрел мои документы, словно решая, чему верить больше — написанному в бумагах или словам Плюща и главного сержанта. Будет ли он непреклонен или проявит милосердие? Этого я сказать не мог. Но я знал, как и любой другой солдат на моем месте, что сейчас в его руках мое будущее, моя жизнь. Не стану утверждать, что эта мысль доставляла мне удовольствие.
— Что вы можете сказать?
Помимо воли я кашлянул и судорожно сглотнул.
— Виновен, сэр.
Он еще раз взглянул на бумаги, потом поднял глаза на меня.
