Когда мы поднялись на борт австралийского корабля «Маноора», готовящегося к выходу на маневры в Мельбурнском заливе, военная полиция была поставлена охранять ворота порта. Парни с черными повязками стали нашим кошмаром. Только по-настоящему умный и ловкий человек мог проскользнуть мимо них.
Нам всем очень хотелось сойти на берег — корабль мы ненавидели всей душой, даже его название казалось чрезвычайно неприятным, даже отталкивающим. Мы ненавидели тягучую скуку — постоянную спутницу нашего пребывания на борту. Что хорошего в тупом ожидании начала маневров, да еще если этому невеселому занятию сопутствуют такие обстоятельства, как рубец и вареная картошка на завтрак, сон в гамаках в трюме и постоянная полировка бесконечных покрытых лаком деревянных поверхностей «Манооры».
Как-то ночью прошел слух, что военных полицейских отозвали, и у ворот остались только гражданские охранники. В течение часа на корабле не осталось ни одного морского пехотинца. Они перелезали через забор, отделявший портовую территорию от города, а самые смелые шли прямо через ворота: все равно пожилые гражданские охранники не могли их задержать.
Мы отправились вчетвером: Хохотун, Бегун, я и еще один парнишка из Луисвилла, кузен Джентльмена, получивший за нежный возраст — в то время ему не было и девятнадцати — прозвище Цыпленок. Мы вышли через ворота, уже стало известно, что гражданским на нас плевать.
Мы зашли в первый же ресторан, который попался по дороге. Безвкусная пища, которой нас потчевали на «Манооре», настолько приелась, что нам снились традиционные австралийские бифштексы с яйцами, которые так приятно запивать вином или пивом. А еще — кувшины со свежим, жирным молоком и тарелки, наполненные австралийским хлебом — молочно-белым, по вкусу напоминающим сдобный пирог, тонко нарезанным и намазанным толстым, как сыр, слоем масла.
Ресторан представлял собой одно просторное помещение, окруженное галереей или балконом, куда можно было подняться по лестнице. В дальнем конце комнаты виднелись двери, ведущие на кухню. Налево шла маленькая столовая для рядовых, в которой я заметил круглый стол и несколько жестких стульев.
Мы съели ужин и приступили к возлияниям. Хохотун успел позвонить своей девушке, и она должна была приехать, чтобы повидаться с ним, но свидание планировалось только через час. Так что мы спокойно потягивали спиртное, как и полдюжины других групп морских пехотинцев. Среди них был высокий красивый темнокожий парень из роты Е — ротный парикмахер, то есть человек, способный подстричь волосы немного короче, не изуродовав их обладателя. Он был заметно пьян.
Несколько морпехов были с девушкам, они танцевали под мелодии из музыкального автомата. Через открытую дверь была видна мостовая, едва освещаемая падающим из окна тусклым светом. Весь день моросил дождь, и мокрая мостовая слегка поблескивала.
Возле открытой двери резко затормозил джип. Он появился совершенно неожиданно — никто не видел, как он подъехал. Просто только что улица была пустынна, а теперь там стояла машина. Из нее выскочила четверка военных полицейских и вбежала в ресторан. Мы заметались, как перепуганные овцы. Панику усугубил грохот переворачиваемой мебели. Забавно, но при этом не было слышно человеческих голосов, даже девушки молчали.
Я припустил в сторону лестницы, ведущей на галерею, за мной устремились полицейские. Пробегая по коридору, я увидел открытую дверь, из которой падал свет, вбежал внутрь и запер ее. Не дожидаясь, пока в дверь начнут ломиться, я одним прыжком преодолел комнату и оказался в ванной, где увидел полуодетого австралийца, который брился перед зеркалом, — лицо покрыто мыльной пеной, в руке бритва. Он явно не испугался, но очень удивился.
— В чем дело, янки? — поинтересовался он, пока я лихорадочно озирался в поисках пути к спасению.
— За мной гонится военная полиция, — тяжело дыша, ответил я.
— Ах, эти... Ты сможешь уйти, янки. Смотри — из этого окна ты попадешь на крышу — и вперед! Они не побегут за тобой. Шевелись, янки, я постараюсь их задержать.
Я выскользнул на крышу, слыша за спиной тяжелые удары в дверь. Я осторожно подполз к краю, съехал вниз и повис на руках. Через мгновение я услышал возбужденные голоса полицейских, которым что-то отвечал австралиец, — слов я не разобрал. Затем услышал, как открылось окно, и увидел мечущиеся в темноте лучи карманных фонариков. Потом окно закрылось, и наступила тишина. Край крыши, за который я цеплялся, больно резал пальцы. Почему-то мне показалось, что еще несколько минут, и мое тело оторвется и полетит вниз, а руки так и останутся висеть. Втянуть туловище обратно на крышу представлялось мне работой для супермена. И в то же время я не мог позволить себе упасть, поскольку шум падения выдал бы мое местонахождение полиции. Я боялся вертеть головой, чтобы рассмотреть, что там происходит внизу, и продолжал висеть, стараясь не обращать внимания на боль, которая становилась нестерпимой. Наконец я услышал, как заработал мотор джипа, и машина уехала.
