Наше появление прервало выборы. Это была регулярная процедура — выборы мэра гауптвахты. Это были самые честные и справедливые выборы на моей памяти. У кандидатов учитывалось только два фактора: частота заключений и продолжительность службы. Выборы проводились всякий раз, когда у очередного мэра заканчивался срок заключения и он освобождал должность.
Один из кандидатов произнес пространную речь, изобиловавшую обещаниями страшной мести офицерам и бесчисленных привилегий для заключенных. Его соперником был наш Пень. Он был краток.
— У него короткий срок, — презрительно заявил он о своем оппоненте, — и он здесь всего лишь второй раз. А у меня, — тут он ткнул себя пальцем в грудь, — уже четвертая ходка, и еще осталось пятнадцать суток.
Пень был избран абсолютным большинством голосов.
— Мои поздравления, господин мэр, — сказал я, но достойно ответить он не успел — как раз принесли ящик с хлебом. Все рванулись к нему, я тоже не отстал. Человек быстро привыкает к лишениям.
Пень налил из крана фляжку воды, а большой ломоть хлеба разломал пополам.
— Сейчас я сделаю сэндвич, — доверительно сообщил он.
— С чем? — фыркнул я. — С воздухом?
— С солью, — серьезно ответил тот. — Я всегда делаю сэндвич с солью.
Он взял горсточку соли из ящика, рассыпал ее на одном куске хлеба и аккуратно распределил крупицы по всей длине куска. Затем он прикрыл соль вторым куском.
— В самый раз, — мечтательно заявил он. — Именно столько соли сюда надо.
Он начал жевать, периодически прихлебывая воду из фляжки, и выглядел таким довольным, что это казалось даже греховным. Если бы я не помнил, как Пень на Гуадалканале смешивал червивый рис с содержимым случайно подвернувшейся банки орехового масла и с удовольствием поглощал эту неудобоваримую пищу, я бы счел, что парень попросту спятил. Но таким уж был наш Пень. Он всегда довольствовался тем, что у него есть, и не унывал. Разве таких людей можно победить?
В ту ночь в караул заступила наша рота, а Бегун стал часовым в нашей камере. Хотя он и был пойман военной полицией во время эпизода с «Маноорой», удача ему не изменила — его отпустили.
Когда стемнело и все мы растянулись на одеялах, Бегун извлек из недр карманов сигареты и закурил: одну сам, другую — для меня. Вскоре задымили и остальные — в темноте были хорошо видны тлеющие огоньки сигарет.
— А как насчет какой-нибудь еды? — шепотом спросил я.
— Откуда? Камбуз давно закрыт.
— Но в киоске у главных ворот всегда продают хот-доги.
Я заснул в счастливом предвкушении вкусной еды.
Бегун разбудил меня около полуночи. У него в руках был внушительных размеров пакет, наполненный едой из киоска. Я разбудил Цыпленка. Бегун вышел из камеры.
И мы стали жадно поглощать еду. Какой это был восхитительный банкет! Вожделенные хот-доги были приправлены специями риска, ароматизированы приятнейшим запахом запрета и пропитаны нектаром насмешки над наказанием.
На следующую ночь он порадовал нас таким же праздничным ужином. Все это повторялось бы и впредь, но в караул уже заступила другая рота.
На четвертую ночь нас неожиданно разбудили.
— Это он, — сказал незнакомый голос, и мне приказали встать. Аналогичный приказ получил Цыпленок.
Нас вывели на улицу. Понятно, что мы опасались самого худшего. Но оказалось, что нас освободили. Мы попали к батальонному новичку, получившему прозвище Красноречивый за пространные велеречивые рассуждения и очень выразительную жестикуляцию.
Он провел нас по коридору к главному сержанту батальона, и мы с удивлением отметили, что на свободе, оказывается, жизнь бьет ключом. Было только девять часов вечера, а мы уже два часа спали.
— Что случилось? — поинтересовался я у Красноречивого.
— Вас несправедливо засадили, — ответил он.
— Почему?
— Начштаба проявил излишний энтузиазм. Он хотел бросить в вас камень, но выбрал слишком большой. На «палубном» судебном заседании можно понизить человека в звании, или оштрафовать его, или посадить под замок. Но нельзя применить все три наказания сразу, как это было сделано с тобой.
— Ты хочешь сказать, что я получу обратно деньги и нашивки?
Красноречивый взглянул на меня с жалостью:
— Даже не мечтай. Главный сержант уже переписал бумаги, и для вас двоих все решено.
— И какое наказание?
— Разжалование и пятьдесят долларов штрафа, как и прежде.
— А как насчет четырех суток заключения на хлебе и воде?
— Этого не было.
Мы с Цыпленком остановились, охваченные бессильной злобой.
— В новом протоколе суда сказано, что вы наказаны штрафом и разжалованием, так и будет записано в ваших документах. Там не будет никакого упоминания о гауптвахте.
— Будет, — прошипел я, изо всех сил стараясь справиться с выплескивающейся через край яростью, — потому что я ничего другого не подпишу. Веди меня назад на гауптвахту, я буду досиживать свои десять суток. — Выпалив сию гневную тираду, я повернулся к Цыпленку: — А ты что думаешь? Пойдешь со мной на гауптвахту?
