Разбирательство состоялось в патриархии спустя несколько дней, и, неожиданно для Феоктиста и Мануила, руководивших рассмотрением дела, собралось множество самого разного народа – клирики, миряне, монахи, придворные и простолюдины, православные и до сих пор не покаявшиеся иконоборцы. Слух о преступлении патриарха распространился по Городу, как ветер, и одни пришли, опечаленные таким странным обвинением, а другие, напротив, обрадованные случившимся. Патриарх был удивительно спокоен, словно бы дело касалось вовсе не его. Когда вошли Хиония и синклитики, первоначально пришедшие с ней к эпарху – мужа протоспафарии, как «лицо заинтересованное», на собрание решили не допускать, во избежание чего-нибудь совсем неподобающего, – логофет, обратившись к Мефодию, сказал, что Хиония имеет к нему некую жалобу. Увидев женщину, патриарх улыбнулся:
– Здравствуй, госпожа Хиония! Как поживаешь? Как твои муж и сын, сестра и племянники, здоровы ли?
Протоспафария растерялась от этих простых вопросов, заданных перед такой разношерстной толпой, и в первый момент не нашлась с ответом. Зато пришедшие с ней синклитики возмутились:
– Вы только посмотрите, какая наглость! Растлил почтенную женщину, мать семейства, и делает вид, будто ничего не произошло!
Собрание зашумело, и Феоктисту, чтобы водворить тишину, пришлось несколько раз постучать по железному кругу небольшим молоточком. Поскольку Хиония словно потеряла дар речи, ее спутники сами изложили обвинения против патриарха, под смех, свист и оскорбительные для Мефодия выкрики собравшихся. Патриарх, однако, нимало не утратил спокойствия, и логофет, глядя на него, подумал: «Или он невиновен, или точно знает, как выкрутиться… Пожалуй, сейчас мы только опозоримся с этим делом!..» Выслушав обвинителей, Мануил обратился к обвиняемому:
– Святейший, что ты можешь сказать на это?
Патриарх поднялся, обвел взглядом собрание и сказал:
– Что ж, суть обвинения мне понятна, господа, и сейчас я на него отвечу. Но сначала хочу задать вопрос: есть ли среди вас врачи?
– Есть! Есть! – раздались выкрики, и вперед вышли сразу четверо мужчин из числа наследников Асклепия.
– Очень хорошо. Попрошу вас, господа, подойти сюда, – сказал Мефодий и обратился к логофету. – Господин Феоктист, полагаю, четырех врачей будет достаточно для независимого освидетельствования?
– Конечно, владыка, – проговорил патрикий удивленно. – Но кого ты хочешь освидетельствовать?
«Не Хионию же, дьявол побери?!» – подумал он.
– Меня, – ответил патриарх. – Пусть господа лекари посмотрят и скажут, мог ли я две недели назад иметь сношение с женщиной или нет.
С этими словами Мефодий до пояса закатал свой хитон. По зале пронесся общий «ах», Хиония вскрикнула и закрыла лицо руками, а пораженные обвинители так и застыли с раскрытыми ртами. Врачи, несколько смущенные, осмотрев «орудие», которым патриарх должен был совершить свое преступление, во всеуслышание заявили, что Мефодий, несомненно, уже много лет лишен возможности делать то, что ему ставят в вину. Вся зала загудела, но Феоктист снова постучал молоточком, и когда собравшиеся поутихли, патриарх продолжал:
– Итак, как видите, господа, я никак не мог совершить того, в чем меня обвинили, причем я утратил эту способность уже давно, почти тридцать лет назад. Но, видимо, в то время я принес недостаточное покаяние в одном своем грехе, и Господь восхотел очистить меня этим малым позором, поэтому пусть о моем соблазне будет поведано во всеуслышание.
