– Я тоже иногда думаю об этом. Но вот что заметь, мать… Помнишь у Гомера это восклицание: «Каковы ныне смертные люди!» Думаю, людям всегда кажется, что герои прошлого велики, а современники по сравнению с ними мелки и суетны. Но на самом деле, если б мы оказались современниками тех, кого почитаем сейчас героями и святыми, мы, может быть, даже не узнали бы их в толпе. Каждому человеку свойственно проявлять какие-то слабости – по греховной ли немощи или просто по ограниченности человеческого естества. Но до потомков доходит великое – великие подвиги или великие злодеяния, – а мелкое и преходящее забывается и тонет в Лете. А современники нам видны именно в ореоле этих мелочей, преходящих слабостей, мелких или крупных ошибок… Вот камни у берега – они такие гладкие, блестящие, и мы забываем, что когда-то они были шероховатыми, угловатыми, колючими и, быть может, совсем не такими красивыми, как теперь. Так и люди. Время, как морская вода, сглаживает шероховатости человеков. Быть может, те, кого мы сегодня презираем или считаем за обычных и недалеких людей, в силу их слабостей и ошибок, которые у нас на виду, будущим родам покажутся героями, потому что потомки будут знать только о благих делах, совершенных ими… Как знать? Нам, слава Богу, довелось лично знать святых, но, быть может, и сейчас рядом с нами живут те, кого будут почитать во святых потомки!
– Ми-и-иха! Да куда он делся?!.. Ми-и-ха-а-а!.. Михаи-и-ил!
– Чего тебе? – лениво спросил маленький император, глядя на сестру, растерянно стоявшую под чинарой, на чьих толстых ветвях он так удобно устроился.
Пульхерия задрала голову:
– Так вот ты где! А чего не отзываешься? Я уже охрипла тебя звать!
– Ты неправильно зовешь, вот я и не отзываюсь! «Миха, Миха»! Какой я тебе Миха? Вот если я тебя буду Пульхой называть, ты отзовешься?
– Вот, какой важный! Может, тебя еще «ваше величество» называть?
– Да! «Августейшее»! Я коронован, а ты нет, что, съела?
Пульхерия надулась и тряхнула белокурой головкой.
– Я с тобой тогда не буду играть! – и она, задрав нос, пошла прочь.
– Подумаешь! Сама опять первая прибежишь!
– Не прибегу! Я к Фекле пойду, она меня звала поглядеть, как она на лошадке ездит, а ты так не умеешь! И завтра она с мамой поедет во Влахерны, а ты нет, что, съел? – и девочка, показав брату язык, засмеялась и убежала.
Мальчик закусил губу. «Ну, погодите у меня еще! – подумал он, до боли в пальцах стискивая ветку дерева. – Вот я вырасту и всем вам покажу! И тебе, и Фекле… и Феоктисту!.. Тогда вы у меня… поедите!..»
Михаилу шел уже седьмой год, и, несмотря на всё внимание и заботу окружающих, вряд ли он назвал бы свое детство безоблачным, если б мог рассуждать об этом по-взрослому. Отца не хватало всегда, и ни мать, ни дяди, ни Феоктист не могли заменить его. Феодора иногда удивлялась, насколько хорошо сын помнил то, что было связано с Феофилом – многое даже с шестимесячного возраста, а после года почти всё. Большой портрет отца висел в его комнате, и Михаил часто подолгу смотрел на него.
– Мама, ведь папа красивый? – спросил он однажды, когда ему было четыре года.
– Да, очень.
– А я таким же буду?
– Да, – Феодора улыбнулась. – Может, и еще красивее.
– А папа меня увидит с неба?
– Увидит.
– И порадуется, что я красивый! – мальчик задумался. – Я еще буду сильный! И еще хороший буду… А папа к нам не может придти оттуда, хоть на чуточку?
– Нет, родной. Только мы к нему когда-нибудь.
– А когда? Поскорей нельзя?
– Нет, только когда время придет.
– Так это еще долго, да? А я скорей хочу!
– Не спеши. Ты еще вырасти должен и стать хорошим, а для этого нужно время. А то вот придешь к папе, а папа тебя спросит, что ты сделал в жизни, а ты ничего и не сделал еще хорошего, папа огорчится.
– Тогда я долго-долго буду жить, чтобы сделать много хорошего!.. А потом мы будем все вместе?
– Конечно, будем!
– Всегда-всегда?
– Да, мой хороший.
Иногда Михаил замечал, что мать после таких разговоров становится грустной, однажды спросил, почему, и она ответила, что ей «тоже не хватает папы»…
