— Кроме церкви, ее оставьте мне.
— А люди? — Хардин был слишком измучен, чтобы приказ мог шокировать его.
— Их тоже сожгите.
— Я не понимаю, — и он слишком устал, чтобы попытаться понять.
— Так будет лучше для всех, капитан.
Хардин усомнился лишь на мгновение.
— Правда? — переспросил он. Но похоже, конфедерат слишком выбился из сил, чтобы волноваться о происходящем вокруг, поэтому даже не запомнил, что ответил Катлер.
У него даже не отложилось в памяти, ответил ли Катлер вообще.
Зато Вендрэйк помнил, как повел «Серебряную бурю» в Троицу и предал городок огню. А когда местные набросились на кавалеристов и их железных скакунов с топорами, тесаками и даже столовыми ножами, он обрушил на людей меч. Хардин не чувствовал ярости врагов. Холод сделал его неуязвимым для сомнений.
Отстраненность исчезла, когда безумец с лицом, словно вылепленным из теста, прыгнул на его шагоход с оседающей крыши. Противник выл от бессильной ярости, колотя по кабине «Часового», а потом прижал лицо с расплывшимися чертами к лобовому стеклу, да так сильно, что оно начало разваливаться на части.
Вендрэйк, заблудившийся между холодом и сном, не понимал, где заканчивается плоть врага и начинается фонарь кабины. Капитан осознавал только, что не должен дать злобному распаду коснуться его, и отчаянно пытался стряхнуть вырожденца, но тот вцепился в шагоход как пиявка. Безумные глаза нападавшего пылали яростью и надеждой, словно маяки черного света в круговороте стеклянистых черт.
А потом лобовое стекло начало прогибаться внутрь…
— Говорит «Бель дю Морт», — внезапно затрещал вокс.
И на этих словах мир отключился, словно засбоивший механизм. Звуки боя отдалились и умолкли. Лицо снаружи-внутри кабины затвердело и замерло, превратившись в измученную скульптуру на фоне застывших языков пламени, пожиравшего город.
— Леонора… — прохрипел офицер, смутно понимая, что это новый виток кошмара.
Нечто, чего он еще не испытывал.
— Иная ночь, иной убитый город, — пропел голосок его мертвой протеже и любовницы. — Скажи, Хардин, какая резня тебе понравилась больше?
— Так было нужно, — произнес Вендрэйк, почти уверенный, что говорит правду. Ведь кто-то важный однажды сказал ему это? Наверное, Катлер. Или бедный мертвый Элиас Уайт…
— Я не об этом спрашивала, Хардин.
— Тебя не может быть здесь, Леонора. Ты присоединилась к полку после окончания войны. Тебя даже не было в Троице.
— Но
— Не понимаю, — ответил капитан, который не мог отвести глаз от чудовища, вдавленного в лобовое стекло.
В глазах существа застыла ярость, похожая на насекомое в кусочке янтаря. Это было нечто ненасытное, извивающееся, и оно жаждало выбраться наружу, чтобы устроить гнездо в голове арканца.
— Не понимаю… — шепотом повторил он.
— Потому что пересидел в седле. — Мертвая девушка захихикала, развеселившись от немудрящего каламбура. — Не старайся слишком сильно. Это как глядеть на солнце: посмотри прямо на него — и ослепнешь, но зацепи уголком глаза — и увидишь истинную суть вещей.
— И в чем она состоит?
— В том, что ты всегда был слепцом и всегда будешь им! — Ее смех напоминал шорох гнилого бархата. — Мир сломан, и его не починить. Все вопросы бессмысленны, а бессмысленность — наша единственная надежда.
— Ты не… Леонора. — Вендрэйк едва мог связать мысли, не говоря уже о словах. Он дрожащей рукой потянулся к табельному пистолету, прикрепленному клейкой лентой на приборную панель.
— Не будь таким жестоким, Хардин! — пожурил его призрак. — Но это не важно: когда мы встретимся, ты узнаешь меня.
— Это… ложь. — Капитан обхватил рукоять пистолета.
— Конечно же… нет! — снова захихикала девушка. — В любом случае я иду за тобой. Похоже, у нас все-таки была настоящая любовь…
Оторвав пистолет от приборной доски, Вендрэйк направил его между безумных глаз, застывших внутри лобового стекла.
— Ой, да ты же не хочешь этого делать! — заявила она. — Верно?
Хардин не знал, но все равно нажал на спуск.
Двое всадников «Часовых», которые стояли в дозоре на берегу, слышали скорбные вопли, доносившиеся из машины Вендрэйка, но не обращали на это внимания и не вмешивались. Все уже привыкли к ночным кошмарам капитана.
