Соблазнительно также допустить, что Вован Бурзянцев, равно как и Апостров-младший, в результате ушибов головы (шестнадцать шрамов на башке – тоже ведь не шутка), сами о том не подозревая, вышли на прямой контакт с нашим Великим, Могучим, Правдивым и Свободным. Это, правда, не вполне соответствует теории Сергея Овсяночкина, утверждавшего, будто над безграмотными субъектами язык уже не властен. Хотя, с другой стороны, кто сказал, будто мнение Овсяночкина – истина в конечной инстанции?
Возможно, оба криминальных авторитета, путая причину с поводом, искренне полагали, будто действуют не ради буквы «ё», а исключительно из денежных интересов. Но тут уместно вспомнить пример с загипнотизированной девушкой, также искренне полагавшей, что она целует друга своего брата за выигрыш в шахматы.
Очень жаль Лёху Мыльного. Рисуя глубокой ночью схему событий, он угадал практически всё. За одним исключением. Зря он отверг своё собственное предположение относительно количества консультантов. Их действительно было как минимум двое.
Иногда мне снится, что эфэсбэшники нашли мою расписку – и я просыпаюсь в страхе. Начинаю утешать себя тем, что понятия не имел, для чего она понадобилась этому бандюгану… Хорошо хоть бедолага Пешко не посещал литературную студию. Будь мы с ним знакомы лично – совсем бы совесть заела.
Потом доходит, по какому краешку ходил я сам. Вполне ведь могло случиться так, что боец Апострова-младшего спросил бы Исай Исаича о слове «жёлчь», а меня – о слове «афера»! Я-то, честно говоря, тоже был убеждён, что оно пишется через «ё»…
Изо рта, сказавшего всё, кроме «Боже мой»,
вырывается с шумом абракадабра.
На часах ещё полвторого, а я уже уволен. С чем себя и поздравляю. Не могу сказать, чтобы такой поворот событий явился полной неожиданностью, напротив, он был вполне предсказуем, но меня, как Россию, вечно всё застаёт врасплох. Даже то, к чему давно готовился.
Согласен, я не подарок. Но и новая начальница – тоже. Редкая, между нами, особь. Сто слов, навитые в черепе на ролик, причём как попало. Её изречения я затверживал наизусть с первого дня.
– Гляжу – и не верю своим словам, – говорила она.
– Для большей голословности приведу пример, – говорила она.
– Я сама слышала воочию, – говорила она.
Или, допустим, такой перл:
– Разве у нас запрещено думать, что говоришь?
Самое замечательное, весь коллектив, за исключением меня, прекрасно её понимал. Но сегодня утром на планёрке она, пожалуй, себя превзошла:
– А что скажут методисты? Вот вы, Сиротин, извиняюсь за фамилию.
Я даже несколько обомлел. Фамилия-то моя чем ей не угодила?
Так прямо и спросил. И что выяснилось! Оказывается, наша дурёха всего-навсего забыла моё имя-отчество.
Поняли теперь, кто нами руководит? И эти уроды требуют, чтобы мы в точности исполняли тот бред, который они произносят!
Короче, слово за слово – и пришлось уйти по собственному желанию.
Ручаюсь, никого ещё у нас не увольняли столь радостно и расторопно. До обеда управились. Должно быть, я не только начальницу – я и всех остальных достал. Со мной, видите ли, невозможно говорить по-человечески. Да почём им знать, как говорят по-человечески? Человеческая речь, насколько я слышал, помимо всего прочего, должна ещё и мысли выражать.
А откуда у них мысли, если их устами глаголет социум? Что услышали, то и повторяют. Придатки общества. Нет, правда, побеседуешь с таким – и возникает чувство, будто имел дело не с личностью, а с частью чего-то большего.
Реальность изменилась. Так бывает всегда сразу после увольнения. Во всяком случае, со мной. Скверик, например. Вчера ещё приветливо шевелил листвой, играл солнечными бликами – и вдруг отодвинулся, чуждый стал, вроде бы даже незнакомый.
Давненько меня не увольняли. Целых два года. Рекорд.
Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчёте. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе.
Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагаю, что мы квиты.
С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю?
Клок, да будет вам известно, – это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырём десятым русского фунта.
Неплохо для паршивой овцы, правда?
Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше.
А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово!
