Они едва успели отскочить. На Запястье, где случился их разговор, рухнула, чуть не придавив обоих, Чужая Рука. Рухнула, вцепилась. Воссияли розоватые, идеальной формы Ногти. В вышине загромыхало, заревело.
– Ох и нарвётся Танька! – восхищённо выкрикнул Арабей, оттаскивая Криму на пару-тройку шажков к Предплечью. – Ох нарвётся!..
– Что это?!
– Танька нагрянула… Ты знаешь что? Ты давай к себе беги! Сейчас к бою скомандуют…
– Не побегу… – угрюмо сказал Крима.
Ещё пару секунд он стоял колеблясь, затем решился и, выдернув лапку из коготков Арабея, перешагнул на сияющий розовый Ноготь.
– Куда прёшься?! – завизжали на Чужом Запястье. – Пошёл вон!..
Крима обернулся. Морпион понимающе смотрел ему вослед.
– Удачи тебе там, Крима, – с грустью молвил он. – Соскучишься – возвращайся… Если сможешь, конечно…
Внимал в немом благоговенье…
Жизнь отдельно взятого паразита не имеет оправдания. Другое дело, если паразиты сплотились в социум и ты – неотъемлемая его часть. Тут, хочешь не хочешь, возникают такие высокие понятия, как преданность, верность. Жизнь обретает видимость смысла, и даже вред, наносимый тому, на чём вы всем скопом паразитируете, оборачивается священной обязанностью, ибо творится во имя общего блага.
– В чём смысл жизни?
– Чтобы Родина жила!
– А в чём смысл жизни Родины?
Вот с этого-то вопроса, как правило, и начинается распад всего святого. Поэтому нормальный чёртик, стоит ему расторгнуть связь с народом и разувериться в общем мнении, долго не протянет: либо сиганёт в Бездну, либо перепрыгнет на Чужое Тело, а то и вовсе такое учинит, чему и сло́ва-то не подберёшь.
Жизнь не имела смысла. Можно было, конечно, внять совету Морпиона и попытаться от большого отчаяния постичь, почему она его не имеет. Но опять-таки – смысл, смысл!..
Соломинка, за которую из последних силёнок цеплялся Крима, звалась иначе. Красота. Нежно-розовое сияние безупречного Ногтя – вот ради чего ещё стоило жить на этом жестоком и нелепом свете. Именно поэтому Крима и перешагнул с Димки на Таньку, внутренне готовый к неприятию, унижению, ругани, – и, будьте уверены, огрёб всё полной мерой.
Ох и натерпелся поначалу! Грозили оборвать хвостик, сломить рожки, повернуть копытца расколом назад, сбросить в Бездну… Выручила, представьте, искренность. Местный Крима, ранее требовавший применительно к беглецу самых жестоких мер, был настолько тронут его признанием в любви к Танькиным Ногтям, что отмяк, оттаял. Кроме того, изгой просил так немного: позволить полюбоваться хоть издали.
Прониклись, позволили. Чувствовалось, что мнение здешнего Маникюра (не соврал, выходит, Одеор) решало всё. Как скажет, так оно и будет. Теперь инотелесный счастливец целыми днями сидел на корточках в районе Кисти, и с мохнатой его мордашки не сходила улыбка умиления. Венец творенья! Ноготь! И какая, в конце концов, разница, кто именно создал подобное Совершенство – природа или разум!
Странный это был мир – Танька. Странный и чарующий. Даже аура тут казалась иной: душистая, чуть приторная. Стоило вдохнуть поглубже, как возникало лёгкое головокружение. Хотя головёнка вполне могла закружиться и от одного взгляда на то, что происходило вокруг.
Крима… Впрочем, пришельца никто уже не звал Кримой или Маникюром – Митькой звали. Думал ли он когда-нибудь, что однажды станет тёзкой Родного Тела! Гордиться, впрочем, не стоило: кличка была скорее пренебрежительной. Дмитрий Неуструев считался здесь едва ли не символом мирового зла, поэтому такие слова, как Митька, Митёк, Димка, прилагались в основном к буйным и неуравновешенным личностям.
На третий день приблудному была оказана милость: разрешили подсесть поближе. Местный Крима, хрупкий лупоглазый чёртик розовато-рыжей масти (а другой тут и не водилось), молча работать не мог и нуждался в слушателе.
– Прихожу вчера к Фтхауэ, – излагал он, шлифуя Ноготь, – а там что-то с чем-то… Представляешь, эта дура…
Странно было слышать, как бесполое существо говорит о себе и о своих коллегах в женском роде. Хотя, если вдуматься, мужской род применительно к чёртикам – тоже нелепость. Но не скажешь же в самом деле: «я пришло», «я сделало»… Наверное, кто к чему привык.
– …вся в слезах, представляешь? Я ей говорю: «Чего ревёшь? Подумаешь, трагедия! Ну прихватили Стенку Пупка – что ж теперь, хвостиком удавиться?..»
Митька плохо представлял, о чём идёт речь, и слушал вполушка. Чем внимательнее присматривался он к сноровистым движениям хрупких изящных лапок, опушённых розовато-рыжей шёрсткой, тем больше недоумевал. Вроде приёмы те же самые, кое-что у него даже лучше получалось… Да, видимо, не в приёмах суть, не в умении. Все эти оглаживания и протирания – не более чем ритуал, даже если совершающий его думает иначе. Весь вопрос в том, на каком Теле угораздило тебя появиться на свет. Если на Таньке – будь счастлив, если же на Димке – не обессудь.
Родина… Родина там, где Ногтей не грызут.
– Ты слушаешь меня вообще?.. Я говорю: как Морпион поживает?.. Или он на кого-нибудь ещё перебрался?
