Мир без «клопиков»? Да это всё равно что ослепнуть! Я-то – ладно, а вот дочурке, дочурке-то каково придётся! Впрочем, следователь – он и без «клопиков» не пропадёт. Двуногих завербует…
Звоню.
Дверь отворяет Мирон.
– У тебя электроника пашет?
Отвечает не сразу. Неспешно, с глубоким удовлетворением обнажает кривые зубы, что должно означать таинственную улыбку.
– Не-а…
Я всматриваюсь в его ликующее мурло, и всё становится ясно.
– Идиот!.. – хриплю я. – Говорили тебе, не врубай ничего китайского?
Глаза за толстыми линзами озадаченно моргают.
– А что такое?
– Да то, что тебя сейчас весь подъезд линчевать придёт!
– А почём им знать, что это я?
– Узна́ют! Ко мне вон уже приходили…
Мирон пугается и, втащив меня в прихожую, судорожно запирает дверь на два оборота. Кидается к столу, в центре которого, игриво помигивая сенсорной панелькой, стоит серый цилиндрик. Руки у соседушки трясутся, так что устройство приходится отобрать. Выключаю на ощупь, засунув за пазуху, потому что «клопики» тут же прозреют и всё, гады, зафиксируют.
Просвечивающая сквозь ткань панелька гаснет. Вокруг начинает попискивать оживающая бытовая электроника.
– Уфф… – Я позволяю себе расслабиться. – Ну ты вредитель… И китаёзы твои тоже хороши! Он же, оказывается, не просто помехи ставит – он аппаратуру гасит… Додумались!
И нисходит на меня успокоение. Всё в порядке, господа, слава богу, всё в порядке… Можно жить дальше.
– Нагнал ты страху… – окончательно придя в себя, насмешливо говорю я Мирону. – Ладно, террорист. Пойдём ко мне, а то у меня там дверь не заперта. Выпьем заодно…
А надежда – почти что на одного Бога: «Авось, дескать, пошлёт нам какую-нибудь общую идейку, и мы вновь соединимся!»
– Либераст!!!
Звонкое, как пощёчина, слово выскочило из открытых дверей бара в пустой актовый зал и, отразившись от стен, разлетелось на мелкие отголоски.
Я приостановился. Похоже, братья-писатели опять превращают мирную попойку в политический митинг.
– Кто либераст?
– Ты либераст!
– Я – либераст?!
– Всем низкий поклон, – сказал я, входя. – И кто у нас тут либераст?
– А вот он либераст!
– Сам ты либераст!
Я оглядел коллег, коих за обеденным столом насчитывалось ровно двое.
Прозаик Блудов. Неуклюж. Губошлёп. Симулируя деревенское происхождение, прикидывается слабоумным. А может, уже и не прикидывается даже. Привычка, знаете, вторая натура.
С лёгкой руки Ивана Алексеевича Бунина принято думать, что истинный писатель обязан обладать зоркостью, чутким слухом, тончайшим обонянием. Блудов – дальтоник с хроническим насморком, лёгкой глухотой и усечённым словарным запасом. Однако всё перечисленное уравновешивается главным его достоинством: Блудов пишет правду.
Второй – лирический поэт Лёха Тушкан. Недавно закодировался, и это, поверьте, трагедия. Ибо что может быть противоестественнее трезвого антисемита! В итоге зол на всех, а на меня в особенности – за дружбу с Ефимом Голокостом.
М-да… Если в ряды либеральной интеллигенции уже и таких верстают, значит до тотальной мобилизации рукой подать.
– А почему он либераст? – спрашиваю Тушкана.
– Он не любит русский народ! – патетически восклицает Лёха.
Внимательно смотрю на обиженно отдутые губы Блудова.
– Странно… – говорю. – Вроде ко мне он всегда хорошо относился…
И это правда. Отношения у нас с Блудовым неплохие. Дело в том, что мою ненависть к городу он сплошь и рядом принимает за любовь к деревне.
– А ты тут при чём?
– Так а я и есть русский народ, – объясняю, присаживаясь.
– Не показывай на себе – сбудется… – мстительно изрекает Лёха Тушкан.
Памятлив, однако. В прошлый раз я поймал его на эту фразу, когда спорили о Пушкине. Жарко спорили. Как будто в Союз писателей Александра Сергеевича принимать собирались. И Лёха имел неосторожность выразить жестами величие пушкинского таланта.
Окоченевший от обиды прозаик Блудов внезапно являет признаки жизни: смотрит на меня, на Лёху.
– Знаешь, кто либераст? – угрюмо вопрошает он. – Вот кто!
И тычет в мою сторону.
Я усмехаюсь.
Ни тот ни другой, разумеется, и понятия не имеют о том, что таится у меня в правом кармане пиджака.
Долгое время чемпионом по рассеянности среди гениев заслуженно считался Норберт Винер. А потом явился на свет Ефим Григорьевич Голокост и всех затмил. Знаете, как он женился?
Однажды пришла к нему дама, причём, согласно легенде, ничего личного, вполне деловой визит. Галантный хозяин встретил гостью в прихожей, помог снять пальто (сам, по обыкновению, витая в облаках), затем по инерции расстегнул блузку, совлёк юбку… Когда спохватился, приятно удивлённая дама была уже в одних колготках.
