– Ты лучше скажи, за что вы моего деда раскулачили? – ни с того ни с сего проклокотал белоказак Захар Чертооседлов. – И расстреляли в тридцать седьмом!..
– Позво-оль!.. – взревел красный Кондрат. – Ты ж говорил, он у тебя под Сталинградом погиб!..
Действительно, до девяносто первого года Захар Чертооседлов утверждал, будто дед его защищал Сталинград и был убит фашистским снайпером, но потом к власти пришла демократия и начала с того, что погасила Вечный огонь на Аллее Героев. Вы не поверите, однако уже на следующий день дедушка Захара оказался расстрелянным в тридцать седьмом за принадлежность к зажиточному казачеству.
Ладно, расстрелян – и расстрелян, да вот, как на грех (лет через несколько), государство опомнилось и спешно принялось восстанавливать опрометчиво утраченные ценности: вновь запылал Вечный огонь, вновь замерли в почётном карауле школьники со скорлупками ППШ в руках – и растерялся Захар Чертооседлов, сам уже не зная, где же всё-таки погиб его дедушка.
– Так у меня ж два деда было! – нашёлся белоказак. – Один в тридцать седьмом, другой под Сталинградом…
И такое тут началось обостренье классовой борьбы… Вдобавок слово «Сталинград» откликнулось в подсознании именем Сталина. Загомонили все. Равнодушных не осталось.
– А что сказал Черчилль? А?! Что он сказал? Сталин принял Россию с сохой, а оставил…
– Без сохи?
– С атомной бомбой!!!
– Да подавись ты своей атомной бомбой! Кто крестьянство уничтожил?
– Уничтожил?.. А вот те и уничтожили, кто вместо того, чтобы землю пахать, в писатели полезли!..
Получалось, что, усилив напряжение социального поля в нашем баре (и, как выяснилось впоследствии, не только в нём), я тем самым уменьшил число враждующих сторон, зато накалил обстановку. Раньше точек зрения насчитывалось как минимум три (антиказаки, антикацапы и антисемиты). Теперь компания раскололась надвое: одни – за коммунизм, другие – против.
– Вот скажут: ты умрёшь, а Советский Союз возродится… – неистово гремел Кондрат. – Ни минуты не поколеблюсь, умру, но вы, суки, снова будете жить в Советском Союзе!
– Ну ты жук! Сам, значит, помрёшь, а нам в Советском Союзе жить?!
– Тихо! Ти-ха!.. Ленин чему учил? Первым делом захватить почту, вокзал и телеграф…
– Да кому он сейчас нужен, телеграф? При Интернете…
– А не важно! Телеграф – это символ! У кого в руках телеграф – тот и победил…
Итак, механизм явления, можно сказать, обнажился: перевод регулятора с цифры на цифру сплачивает людей в группы. Беда, однако, в том, что группы эти люто ненавидят друг друга… Хотя позвольте! А если взять и перейти на следующее деление? По логике, две фракции должны слиться в одну. Браниться станет не с кем – и вот оно, долгожданное согласие!
Я снова раскрыл портсигар и решительно сдвинул рычажок.
Как и в прошлый раз, все запнулись – возникла краткая пауза. Затем над стойкой взмыло разгневанное личико барменши.
– Вот вы тут орёте, как потерпевшие, – бросила она в сердцах, – а через неделю нас, может, выселять придут!
– Откуда выселять?
– Отсюда! Из Дома литераторов!
– С какой это радости?
– А с такой это радости, что племяннику вице-мэра помещение под офис потребовалось!
– Не имеют права! Мы – общественная организация!
– Союз художников – тоже общественная! И Союз композиторов – общественная! А выселили как миленьких!
– Сейчас Год литературы!
– Вот в честь Года литературы и выставят…
Бар взбурлил.
– Сволочи! Разворовали страну, разграбили! Всё им мало!
– Беспредел! Одно слово – беспредел!
– Мочить их, козлов! – завопил кто-то пронзительнее всех, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это я сам и завопил.
Вздрогнул, огляделся со страхом. Вокруг налитые кровью глаза, криво разинутые орущие рты. Вот оно, единомыслие.
Но я ещё владел собой, я ещё был вменяем. Последним усилием воли заставил себя откинуть латунную крышечку, собираясь вырубить к едрене фене дьявольское устройство, однако пальцы, вместо того чтобы перевести рычажок в нулевое положение, сами (клянусь, сами!) сдвинули его на четвёрку. То есть на максимум.
А дальше…
А дальше, ваша честь, всё представляется мне как-то смутно и обрывчато. Будто в бреду, ей-богу! Помню – вскочили, помню – рванулись к выходу, охваченные единым яростным порывом.
Улица была запружена народом. Асфальт – в осколках стекла, неподалёку – опрокинутый эвакуатор. Надо же! Крохотулька ведь, в портсигаре умещается, а накрыла весь квартал! Разъярённые люди выскакивали из арок, из переулков, потрясая кулаками, скалками, бейсбольными битами…
И кинулись мы всей оравой захватывать телеграф.
Бесы. Антошка! Антошка! Пойдём копать картошку!
Св. Антоний. Тили-тили, трали-вали…
– Не делайте этого…
