Пока он читал, я успел с судорожным вздохом скосить глаз в сторону полного синевы незарешёченного окна. Неужто всё, а? Неужто допрыгались?..
Но тут цитата кончилась, и я поспешил отвести взгляд от синевы за окном. Майор смотрел на меня с усмешкой.
– И слово-то ведь какое выбрали!.. – посетовал он. – Мерзавец – надо же! Раз выбросил из окна кошку – значит уже и мерзавец…
Майор вновь собрал кипу листов воедино и устремил на меня загадочно мерцающие серые глаза.
– Что вы от меня хотите?.. – сипло сказал я.
Нет, вру. Ничего я не сказал. Это надо было сойти с ума, чтобы задать подобный вопрос. На него ведь и ответить могли. Короче, всё, на что я отважился, – это оттянуть пальцами ворот свитера и произвести горлом некое вопросительное сипение.
– Я хочу всего-навсего дать вам добрый совет, – сухо сказал майор. – Прекращайте вы эту вашу кошачью пропаганду…
Сначала я подумал, что недослышал. Точнее – переслышал, что, впрочем, тоже неудивительно, если учесть моё состояние. Возможно, что слово «кошачью» майор не произносил вообще, возможно, оно само собой возникло в моём вконец замороченном мозгу. Не решаясь переспросить, я сидел в предобморочной тишине, как сейчас помню, держа руки на коленях. На глубокий внешний вырез окна вспорхнул воробей, повертелся, потом скосил глаз в кабинет – и, истерически чирикнув, опрометью ушёл в синеву. Майор неспешно выравнивал кипу машинописных листов. Приведя её в идеальный порядок, полюбовался – и спрятал в стол. Потом снова поднял голову.
– Скажите… – мягко осведомился он. – А вот эта ваша юмореска про котов… Она что, полностью соответствует действительности?
– Это… насчёт моего морального облика? – спросил я в тоске.
– Нет-нет. Я о количестве животных. Неужели и впрямь шесть штук за два года?..
– Н-ну… около того…
– А собачку завести желание не возникало?
– У нас квартира на шестом этаже… – виновато ответил я. – Да и выгуливать некогда…
Майор сочувственно покивал.
– Скажите, – снова заехал он издалека, – а вы никогда не задавали себе такой вопрос: почему это русские люди в большинстве своём любят собак больше, чем кошек?
– Советские, – машинально поправил я (Ну не придурок, а?).
– Что?
– Советские, – повторил я, поскольку деваться уже было некуда. Слово, знаете ли, не воробей. Воробью – что? Чирикнул – и в синеву… Я запоздало ужаснулся и принялся выпутываться: – Понимаете, до революции дело обстояло несколько иначе… Русский мужик считал собаку нечистым животным и в избу не пускал. А вот кошка жила в избе… Я ничего не придумываю – так в словаре Даля…
Майор посмотрел на меня благосклонно.
– Да, – сказал он. – Я оговорился умышленно… То есть история вопроса вам знакома?
– Какого вопроса?.. – переспросил я, холодея.
– Ну, не скромничайте, Евгений Юрьевич, не скромничайте. – Майор прищурился и процитировал – на этот раз наизусть: – «Покажите мне хоть одного человека, который умер бы на могиле своей собаки…»
И вот тут я, братцы вы мои, окоченел. Фразу эту я придумал и занёс в записную книжку всего две недели назад. Идиоты! Боже, какие мы идиоты!.. Надо же – литературу прячем… Да куда ты и что от них спрячешь! Насквозь видят…
– Вы что же, думаете, только тот писатель выполняет социальный заказ, кто воспевает строительство БАМа? – Майор усмехнулся и, как мне показалось, зловеще. – Не-ет… Тут всё, поверьте, куда сложнее и тоньше!.. А ну-ка вспомните: когда вы услышали в первый раз, что собака – друг человека?
– Н-не помню… В первом классе, наверное…
– Вот видите! Вы это знали ещё в первом классе. Собака – верный, преданный друг. Кошка – предатель. А человек, не любящий собак… Кстати, кто у нас в стране прежде всего не любит собак?
– Не знаю, – тупо отозвался я. По хребту ползли мурашки.
Майор крякнул и взглянул с упрёком. Видимо, ждал большей сообразительности.
– Те, кто сидел в лагерях, – явно испытывая за меня неловкость, пояснил он. – Ну и шпионы, разумеется… Как только о каком-нибудь персонаже становится известно, что он боится собак, читатель тут же настораживается. Он чувствует нутром, что перед ним потенциальный враг… И чтобы выработать у народа такой стереотип, потребовались многие годы и жертвы… Вспомните «Золотой ключик»! Ведь Алексей Толстой написал эту сказочку отнюдь не для собственного удовольствия. К вашему сведению, это был социальный заказ на уровне ЦК партии: противопоставить образ положительного пуделя Артемона отрицательному коту Базилио.
– Да, но… Там же ещё у него полицейские бульдоги… – робко заикнулся я, малость приходя в себя. Или наоборот. Не знаю.
– Верно, – сказал майор. – Бульдоги. Именно бульдоги. Есть у них в мордах что-то кошачье, вы не находите?.. Или взять того же Булгакова! Вы, видимо, полагаете, что роман «Мастер и Маргарита» так долго запрещали публиковать, потому что там действуют Иешуа и Воланд? Нет. Не печатали, потому что Бегемот! Кот Бегемот… Представь его нам Михаил Афанасьевич в образе пса – и никаких бы проблем не возникло.
– То есть как это? – позволил я себе возмутиться. – А остальное? Там же сатиры полно…
