«Ничего не помню… – растерянно думал спящий. – А вдруг я и впрямь что-нибудь там натворил… наяву… А теперь вот кошмары…»
– Может, я видиков на ночь насмотрелся… – сам себе не веря, начал он и осёкся.
Оба прислушались. Где-то снаружи, далеко, на грани слышимости, снова поскрипывал гравий.
– Сюда? – одними губами спросил спящий.
Тот, что напротив, помотал головой – то ли отрицательно, то ли просто отгоняя жуткую эту мысль. Дождавшись тишины за окном, бессильно откинулся в тень, привалился к камню спиной.
– Ищет… – хрипло, стонуще выдохнул он и продолжал чуть ли не мечтательно: – Обшарит всё, вернётся… Влезет в окошко, пойдёт вдоль стеночки… Сначала плечо нащупает…
Лицо его исказилось, как будто он уже терпел предстоящую муку.
– Замолчи, – с содроганием попросил спящий.
Тот, что напротив, дышал прерывисто и часто. Глаза блуждали. Потом вдруг спохватился и уставился снова.
– Ну ладно… – бросил он. – Нащупает – заорёшь да проснёшься… А если не тебя сначала? Если меня?.. Ведь ты же, сволочь такая, пальцем не пошевелишь! Будешь ведь сидеть и смотреть, как она меня тут… пластает…
С каждым словом он говорил всё уверенней и уверенней.
– Вспоминай-вспоминай… – приказал он почти злорадно. – Придушил, небось, или до петли довёл, а?.. Ну, давай-давай, колись, чего уж там, все свои…
– Ничего не помню, – в отчаянии признался спящий. – Ничего… Послушай! – не выдержав, взмолился он. – Если что-нибудь знаешь – скажи!.. Кто она? Почему снится?..
После этих слов незнакомец, кажется, опять испугался.
– А я тут при чём? – буркнул он, отводя глаза. – Я что, наяву был, что ли? Да я, кроме этого сна, вообще ничего не видел…
«Врёт! – в смятении думал спящий. – Знает – и молчит… Да кто же он такой, в конце-то концов?..»
– Ненавижу, – процедил сидящий напротив. – И тебя, и её, и сон этот… твой! Не-на-вижу…
– Да ладно тебе… – пробормотал спящий. – Может, она вообще не вернётся… Погоди-ка!.. – Он подозрительно взглянул на незнакомца. – Я проснусь, а ты куда денешься?
– Не твоё дело!
– Ну вот видишь, – сказал спящий с облегчением. – Давай уж посидим лучше, подождём…
Он оборвал фразу, не договорив. За окном вновь мерно хрустел гравий – всё громче и явственней. Теперь уже ошибки быть не могло: обыскав округу, слепая возвращалась – шла ощупью вдоль стены, с каждым шагом приближаясь к низкому незастеклённому окну. Спящий рванулся, почувствовал, что бесполезно, и всё-таки рванулся вновь. Странно, но незнакомец молчал. Отчаянного крика: «Проснись!.. Да проснись же!..» – так и не последовало.
– Не могу… – прохрипел спящий. – Не могу проснуться…
Он взглянул в глаза незнакомцу – и всё понял.
– Гад! – услышал он свой собственный вопль. – Так это, значит, твой сон? Твой, а не мой!..
Затравленно на него глядя, незнакомец вжимался спиной в тёсаный камень. Сволочь, ах сволочь!.. Но тут наконец дошло, что это-то как раз – не главное. А главное то, что шаги всё ближе и ближе, и если она нашарит его первым…
– Слушай, проснись!.. – взвыл тот, кто всё это время считал себя спящим. – Ну не будь же ты… Проснись! Идёт ведь, слышишь?..
Сидящий напротив лишь сильнее вдавился в стену и судорожно затряс головой:
– Почему?!
Лицо незнакомца дрогнуло, губы расползлись, обнажая жалкий оскал.
– А наяву ещё хуже… – упавшим голосом объяснил он.
Гравий скрипел уже совсем рядом.
Живём, пока мышь головы́ не отъела.
На протопленной с утра даче тепло и уютно. Крашенные водоэмульсионкой стены выплакались, просохли, от них уже не тянет холодом. В печи звонко постреливают угольки, за окошком черным-черно. Верхний свет выключен, оседающий в блюдце оплывок свечи опыляет скудной позолотой тёмные от олифы доски потолка. Мы лежим в полудрёме под толстыми, прожаренными насквозь возле нашей старенькой печки одеялами, и даже скребущая в дровах мышь не в силах помешать счастью утомлённых молодожёнов.
Но вот всё смолкает. Угольки перестали пощёлкивать. Сделав над собой усилие, встаю, задвигаю заслонку.
– Мышь! – вкрадчиво окликаю притихшего грызуна. – Ты спишь?
Ответа нет. Беру со стола серебряную шоколадную обёртку и со злорадным видом принимаюсь шуршать ею над поленницей. Надя тихонько смеётся. Показав незримой мышке язык, возвращаю орудие возмездия на стол и, довольный, задуваю свечку.
Стоит улечься, раздаётся отчётливый хруст фольги. Ну вот! Научил на свою голову. Выбираюсь из-под одеяла, клацаю выключателем. Серый комочек бесшумно скатывается по скатёрке на пол и ныряет в дрова.
– Она голодная, – сонным голосом извещает Надя. – Дай ей чего-нибудь…
Ага, сейчас! Устанавливаю посреди стола на манер Пизанской башни литровую стеклянную банку, подперев её половинкой спички. Разломанный на дольки шоколад послужит приманкой, а фольга даст знать о приближении дичи. Перед тем как убрать верхний свет, зажигаю всё тот же отёплыш. Замысел прост: стоит легонько толкнуть стол (он располагается в изножье) – и мышь, взбреди ей в голову повторить бесчинство, неминуемо окажется под колпаком. Во всяком случае, в это хочется верить.
