Тишина возвращается. Уже начинаю задрёмывать, когда шорох слышится вновь. Осторожно приподнимаю голову. Так… Серый комочек, от которого буквально веет чувством собственного достоинства, несуетливо, по-хозяйски разбирается с шоколадом. Сгоряча пинаю ножку стола столь несдержанно, что блюдце с огарком летит в одну сторону, банка – в другую. Куда девается мышка, сказать сложно.
Включаю свет и, убедившись, что пожара не предвидится, принимаюсь изучать место преступления. Вы не поверите, но каждый кусочек шоколада надкушен.
– Она с Украины… – бормочет Надя.
– Мигрант, – угрюмо подтверждаю я. – Прямиком с поезда «Харьков – Волгоград».
Однако вызов брошен. Мужская охотничья гордость уязвлена. Как там по-гречески борьба человека с мышами? Антропомиомахия? Сделаем. Заменяю обломок спички хитро выгнутым из проволоки рычажком и наживляю кусочком сала. Вдруг действительно с Украины…
Мне снится танковое сражение под Прохоровкой, причём каким-то странным образом оно тоже имеет отношение к мышам. И только-только я собираюсь удивиться этому обстоятельству…
Хлоп!
Просыпаюсь. Мгновенно всё вспоминаю и, привскинувшись, смотрю на стол. Кажется, сработало! При свете съёжившегося в синеватую капельку огонька, угасающего в стеариновой лужице, мало что можно различить, но стеклянная ёмкость несомненно стоит прямо и внутри вроде бы мечется нечто серое.
– Покажи, – с замиранием просит Надя.
Мышки – наша слабость. Они смешные и обаятельные. Знаю-знаю, многие из так называемой прекрасной половины человечества ужаснутся этакому пристрастию, но, в свою очередь, спрошу: что может быть омерзительнее женщины, визжащей при виде мышонка? Мало того что уродина, так ещё и дура. Ты приглядись к нему, приглядись! У него же ушки розовые, хвостик-ниточка, глазки-бусинки, а уж шёрстка – ну просто Вербное воскресенье.
Крысы – да, согласен, уроды. При всём их интеллекте. Хотя, думаю, в плане сообразительности мыши им вряд ли уступят.
Но об этом позже.
Осторожно подвожу кусок фанеры под горловину банки и с гордостью предъявляю улов. Довольно крупный пепельный блондин, хорошо упитанный, носик у него порозовел от гнева, сам чуть ли хвостом по бокам не хлещет. А вот страха в задержанном как-то не чувствуется. Ну вот ни настолечко!
– Пахана взяли, – безошибочно определяет Надя.
Самодовольно соглашаюсь (ещё бы я вам на шестёрок разменивался!), затем переношу банку на пол и выдёргиваю из-под неё фанерку.
– Он задохнётся! – вступается за преступника Надя. – Щепочку подложи, чтобы воздух проходил.
Да, действительно. Просовываю между стеклянной кромкой и полом толстую стружку, но пойманный зверь вцепляется в неё резцами, выдёргивает из пальцев и яростно швыряет через себя. То же самое происходит со всеми последующими прутиками и щепочками. Дикая какая-то мышь. И нечеловечески сильная, я бы сказал. Глядя, как она кидается на стенки сосуда, невольно начинаешь благодарить судьбу за то, что нас разделяет прочное стекло.
Пахан не даёт спать всю ночь: стучит, скребёт, буянит, возможно, готовит побег. Наконец под утро терпение моё иссякает:
– Ну его к лешему! Пойду вынесу.
– Он там замёрзнет!
– Это полёвка, – объясняю я с такой убеждённостью, будто и вправду способен отличить домашнюю мышь от полевой. – Они же весь день под снегом бегают.
– Точно полёвка?
Кажется, ласково-снисходительная улыбка особенно мне удаётся.
– На даче других не бывает, – небрежно роняю я. – Только полевые.
Надя внимательно смотрит в мои честные глаза.
– Я тоже с тобой пойду, – объявляет она.
По-моему, мне не верят. Возможно, даже подозревают, что я замыслил утопить негодяя в проруби.
Встаём, одеваемся – и начинается торжественный вынос. Во внешнюю тьму, где плач и скрежет зубовный. Снова подвожу фанерку под горловину и, приподняв стеклянную темницу (хм… какая же темница, если стеклянная?), обнаруживаю, что и впрямь предотвратил побег. Краска с пола съедена. На полмиллиметра в доску углубился, мерзавец! Придётся теперь этот кружок закрашивать.
Вскоре выясняется, что внешняя тьма давно рассеялась. Снаружи светло и снежно. Лёгкий утренний морозец. Поравнявшись с соседской верандой… Здесь, пожалуй, следует кое-что пояснить: когда межевали участки, их, с общего согласия, нарезали узкими полосками – так, чтобы каждый дачник имел выход к озеру. Поэтому и до соседа справа, и до соседа слева – рукой подать. Так вот, поравнявшись с чужой верандой, украшенной заиндевелым амбарным замком, я теряю равновесие – и пахан, протолкнувшись в образовавшуюся между стеклом и фанеркой щель, шлёпается в сугроб. Увязая по брюшко в снегу, он тем не менее с отменным проворством одолевает полтора метра до деревянного строения и стремительно уходит под фундамент. Накрыть беглеца банкой не удаётся.
– Как бы он там не простыл, – задумчиво говорит Надя.
– Как бы он не вернулся, – ворчливо отзываюсь я. – Дачи-то рядом…
Старенькая у нас печурка, но хороша, хороша. Тяга у неё – турбореактивная. Правда с норовом печка. Пока разгорается, надо сидеть и смотреть, как она это делает. Чуть отвернёшься – обидится и погаснет. И чайник у нас со свистком.
