– Ну ты тоже не прав, – возразил знакомый Ордынцева (отставной опер), с которым он поделился своим возмущением. – Вечно вам убийства мерещатся! Почему не предположить самое простое? Шёл по шпалам. Ночью. Наверняка поддатый. Споткнулся, сломал шею. Потом какой-нибудь прохожий… Видит: труп. Что ж он, карманы не обшарит?
И всё бы звучало убедительно, не повторяйся каждый раз одно и то же. Либо от несчастного случая, либо с сердечной недостаточностью. Что бы ни стряслось.
Редкое исключение: Саня Коваленко. Добрейшей души человек, румяный увалень с виноватой улыбкой. Был впервые в жизни задержан, а в отделении, не зная порядков, вступился, по слухам, за избиваемого. Вот тут уже ничего замять не смогли. Две милицейские версии. Первая: подобран на улице. Инфаркт. Вторая: в вытрезвителе упал с табуретки, повредил череп. Независимая экспертиза установила, что череп повреждён в двух местах. То есть Саня, выходит, падал с табуретки дважды. И оба раза со смертельным исходом. Потом был суд. Виновный сотрудник милиции отправился на зону, где и погиб год спустя. Правда, поговаривали, что осудили не того.
А случилось это аккурат за пять лет до Миньки Дьякова.
Когда Ордынцеву сказали о Миньке (через неделю после похорон), он купил бутылку и, запершись, решил помянуть всех своих знакомых, умерших, как выразились бы на Корсике, злой смертью. Чтобы не надраться, поставил условие: поминать только тех, кого знал лично. О ком слышал – те не в счёт.
И всё равно надрался.
Уже после первой стопки с удивлением обнаружил, что до девяносто первого года убитых всего двое: лирический поэт Юрий Рябинин да Серёжа Куцый. Рябинина застрелил сумасшедший дезертир-пограничник. Ехали они втроём выступать на какую-то заставу в горах Копетдага: Рябинин, кто-то из классиков туркменской литературы и местный секретарь ЦК. Дезертир выпустил в их машину два рожка. Не уцелел никто.
Серёжу нашли повесившимся в московском подъезде. Как он очутился в столице, непонятно. Да и причин особых свести счёты с жизнью у него вроде не было. А главное – шапка. В шапке не вешаются. Тем не менее официальная версия – самоубийство. Не иначе опять какой-нибудь прохожий… Видит: висит человек, а шапка валяется. Непорядок. Поднял, водрузил, поправил. И никакого тебе состава преступления.
Неужели за тридцать восемь лет, прожитых Ордынцевым при советской власти, всего двое убитых? Да, получается, всего двое.
Потом – перестройка, девяносто первый. И началось…
Стоп! Список. В прошлый раз он начал составлять список. А потом куда-то его дел. Поди теперь отыщи, если было это полгода назад! Сразу как проводили Миленку. Художница. Связалась, дурочка, с чёрными риелторами – и вскоре якобы отравилась. То же самое, короче, что и с Борей Колозоровым – этого подобрали уже окоченевшим где-то под Нарофоминском. Продал квартиру и быстренько траванулся. Денег при нём, понятное дело, не обнаружили. Не иначе пропил. За три дня.
Да бог с ним со списком. Можно подумать, и так не помнишь!
Ордынцев незряче смотрел в стену и шевелил губами, перебирая имена и фамилии.
Фёдор Сидоров. Рассказывали, будто жена похмелиться не дала, – вот и помер. А потом выяснилось, что за день до смерти крепко Феденьку потоптали. Продал несколько картин за рубеж, а делиться не захотел. Грибков – застрелен. Жильцов – взорван. Толик Куприянов упал посреди улицы – инфаркт. Какой инфаркт? Он на сердце-то никогда не жаловался. Стас Волошин – то же самое. Владел книжным складом – хоть одна сволочь поинтересовалась, кому потом достался этот книжный склад? Радик Томилин найден на рельсах с отрезанной головой. Слава богу, экспертиза показала, что под поезд его сунули уже мёртвого. Лёня Шорохов принял смерть, как было сказано в протоколе, от удара твёрдым упругим предметом.
Горестный перечень был прерван «Прощанием славянки». Ордынцев достал сотовый телефон. Звонил Даня. Друг и начальник.
– Говорить можешь?
– Да я дома. На поминки не пошёл. Сам вот сижу поминаю…
– Как там? – помолчав, отрывисто спросил Даня.
– Н-ну… Примерно то же самое, что с Федей Сидоровым.
– А что с Сидоровым? – встревожился Даня.
Ордынцев несколько даже оторопел:
– Да схоронили, вообще-то… Семь лет назад…
– А… – с облегчением отозвался друг и начальник. – Ты об этом…
Закончив разговор, Ордынцев хмыкнул, положил трубку на стол рядом со стопкой и снова оцепенел в раздумье.
Олежка – не в счёт. Сбит пьяным водителем джипа. Неумышленно. И Ваня Демидов – не в счёт: замёрз возле вокзала, куда его, ясное дело, не пустили. Домой идти побоялся. Жена предупредила: ещё раз заявишься пьяным – развод.
А были ведь в списке и самоубийцы. Филин, Кравченко, Иноземцев – повесились в один год. В одна тысяча девятьсот девяносто пятый год. Хабибулин и Ромка – несколько лет спустя. Нина вскрыла вены. Прописи. Ма-ма мы-ла ра-му. Ни-на вскры-ла ве-ны. Столовым ножом. И опять тёмная история. Вены – столовым ножом? За месяц до защиты диссертации?
Теперь вот Володька.
Хотелось взвыть в потолок: да убивают же нас! Убивают!
Ну вот, ещё не выпил, а уже всхлипываешь.
Кто убивает?
