Вроде и негромко прикрикнул, но голос его отдался, отскочил от пыльных каменных стен и прогремел так гулко, что струхнул Кудыка, отпрянул. Больше в дыру не совался.
Наполнив три короба сизым нежным прахом, решили передохнуть малость. Хребты золы успели украситься золотой каймой – поднималось тресветлое солнышко берендеев. Сошлись в кружок, опёрлись на лопаты. Лица у всех чёрные, зубы одни блестят.
Кудыка открыл было рот, чтобы задать первый вопрос, но Ухмыл заговорил сам.
– Так-то вот, берендеи… – с ленивым превосходством молвил он, глядя в основном на Кудыку с Чернавой. – Ползаете там у себя поверху, что мураши, куколок режете, землицу сошками ковыряете, а тут вишь какие дела делаются? Не-ет, нынче наверху жить трудно, голодно… И воли никакой…
– Под землёй, что ли, воля? – усмехнулся сутулый Вражина.
– У нас, мил человек, – небрежно ответствовал Ухмыл, – по сравнению с вами, жить не то чтобы вольновато… – Помедлил, сплюнул и щегольнул частоговоркой: —…а вольным-вольно навольно-вольнёхонько!
– Так ты, выходит, по своей воле золу с нами гребёшь? – подмигнув неподбитым глазом, поддел Бермята.
– Это временно… – отмахнулся Ухмыл. – Провинился – вот и гребу.
– Рассказал бы, что ли…
– А чего рассказывать? Помнишь, ночь была до-олгая-долгая? Ну, когда ещё чётное солнышко два раза подряд пускали… А кто первым углядел, что обшивка расклепалась? Я и углядел! А то бы так и кинули…
– Да ну?
– Вот тебе ну! Такая выдалась ночка – до сих пор оторопь берёт! С ног сбились! Нечётное – в починку, чётное – в работу. Розмысл наш Завид Хотеныч поутру мне отпуск выписал на три дня. А я, вишь, в первый день накушался как дурак да и ляпнул в кружале чего не следует… При нём вот и ляпнул… – Ухмыл кивнул на застывшего с приотворённым ртом Кудыку. Потом вдруг уставился поверх голов и всполошился. – Никак второй обоз подходит? А ну за лопаты!
Действительно, из узкой прорези меж груд золы выползала на берег ещё одна вереница саней – ветхих, насквозь проеденных чернотой. Да и возчики, ведущие лошадёнок под уздцы, были сплошь мрачные, оборванные, небритые. В слободке древорезов им, должно быть, шепнули уже о нечаянной удаче товарищей, потому что на справное новенькое снаряжение и одёжку людей Бермяты они поглядывали с завистью, но без удивления. Стали неподалёку, перебрасываясь ехидными замечаниями:
– Эй, Вражина! Шубейку не замарай!
– Колами-то, чай, сподручней махать, чем лопатами?
– Не замай! Не видишь, что ли, горе у них: пальцы торчат – работать мешают…
Огрызаться было некогда. Два обоза на берегу могли привлечь внимание грозного Завида Хотеныча, которого, надо понимать, побаивались все, включая Бермяту. Наконец оставшиеся четверо саней были наполнены доверху, и нажилившиеся лошадки тронули их волоком по нежной певучей золе. Отогнав гружёный обоз за чёрно-сизые хребты, чтобы зря не маячил, вернулись к дыре.
– Ну вы смутьяны… – вроде бы сокрушённо, а на самом деле одобрительно молвил вожак порожнего обоза, кивая шапчонкой, якобы сшитой из шкурки злака-баранца. – Мало того что бои дрекольные чините, так ещё и беглых изменников от царского гнева прячете…
– Где? – удивился Бермята.
Вожак пришлых сволочан огляделся и отличил в толпе две незнакомые рожи:
– Да вот…
Он указал кнутовищем сначала на Кудыку, потом на Чернаву.
– А кто видел, как мы их в обоз приняли?
– Увидят, – успокоил вожак. – Как до слободки доползёте – сразу же и увидят… Там, брат, сейчас заставы неминучие. Кроме вас-то, по этой дороге никто в тот день не проходил. Стало быть, вы их и укрыли, больше некому. Так-то вот…
– Знать ничего не знаем, ведать не ведаем, – посмеиваясь, отвечал Бермята. – Впятером из слободки вышли, впятером и возвратились, по дороге никого не встретили… А беглые, видать, в лесу прячутся, не иначе…
Чернава болезненно охнула и, осев наземь, с тихим стоном замотала головой.
– Эй, девка, девка! – встревожился Бермята. – Ты это брось! Назад мы тебя не возьмём, даже и не думай…
– Так ведь ловят-то его, а не меня… – взмолилась она.
– Ну это всё едино, – рассудительно молвил вожак пришлых. – В слободке-то гоняли вас двоих! Стало быть, увидят хотя бы тебя одну – сразу всё и раскумекают…
– А нам, девонька, – покашляв, прибавил Вражина, – лишних бед не надо. Своими поделиться можем…
Кудыка беспомощно смотрел в спины уходящих вдоль бугров золы возчиков, и мнилось, будто с сердца снимают резцом глубокую, запрещённую царским указом стружку. Хоть и сволочане, хоть и обозники – всё равно ведь свои, берендеи… А тут…
Посмотрел на змею подколодную Чернаву. Та ещё сидела на земле, уперев ладошку в синевато-серый прах и горестно уронив головушку. Ухмыл раздал вновь прибывшим лопаты и, поигрывая оставшейся, направился к ним двоим.
– Смотри, Любим! – весело крикнул он через плечо. – Хоть одну мне сломаете – шкуру спущу!
Вослед ему полетела задорная брань, но Ухмыл оставил её без внимания.
– Ну что, беглые? – сказал он. – Пойдём к розмыслу…
Кудыка припомнил костистое остролобое лицо, выхваченное из мрака светом греческой лампы, и вздрогнул. Ухмыл засмеялся:
