И сразу очутился посреди целой толпы вертлявых смуглых греков. Вообще, как успел приметить бывший древорез, заморских гостей в Нави было куда больше, нежели наверху. Кишмя кишели. Собирались по двое, по трое у двери розмысла, поджидали Завида Хотеныча, стрекотали по-беличьи, цокали языком, вскидывали плечи, глаза закатывали. Вот и сейчас… Розмысл при виде их обычно хмурился, но всегда приглашал в клеть и беседовал долго, обстоятельно… Кое-кого из греков бывший древорез знал ещё в прежней жизни.
– А, Кудика! Здорово-здорово! Ти как? Не сотник пока?
Тот кое-как совладал с языком и робко отшутился. Отойдя подальше, не утерпел, разъял тугие застёжки и, открыв книгу, разобрал на первой странице: «Катапульта[79], сиречь кидало. Примерное описание».
Подивился мудрости, застегнул кожаные крышки и заторопился к себе, в жилую клеть. Чернавы дома почему-то не было, хотя вроде пересмена у раскладчиц давно прошла. Заперев книгу в сундук, вернулся на вторую заставу, где нашёл осунувшийся слегка бурдючок и хмельного Ухмыла в обществе двух катал с соседнего оцепа. Помялся, не зная, с чего начать. И так вон уже грамотеем дразнят, а тут ещё, пожалуй, и завидовать начнут…
– Слышь, Ухмыл, а что это греки вокруг розмысла так и вьются? – заехал он околицей.
Тот немедля налил до краёв берестяной стакан и вручил Кудыке.
– А мёдом намазано – вот и вьются, – пояснил он. – Снасти новые ладят. Мы им – лес, они нам – снасти. Сказывают вон, ещё одно кидало собирать будут… То есть, знамо дело, не здесь, не на Теплынь-озере, а подале, на востоке…
Услышав про кидало (то бишь катапульту по-гречески), Кудыка навострил уши:
– А мы-то сами что ж? Изладить не можем?
– Кидало? Не-ет, брат… Без греков нам такого не осилить… Я слыхал, они вон даже варягам кидало чинить помогали…
– А нам-то ещё одно зачем?
– Откуда ж мне знать? – сказал Ухмыл. – На всякий случай, не иначе… Ты лучше скажи, зачем тебя розмысл звал? Небось выспрашивал, часто ли винцом пробавляемся?
Податься было некуда, пришлось признаться, что не катала он больше, а наладчик. Про книгу с коваными застёжками Кудыка, правда, умолчал.
– И впрямь, что ли? – возрадовался Ухмыл. – А я-то думаю: что это у меня кончик носа чешется бесперечь? Денежка есть? Тогда дуй наверх ещё за одним бурдючком! Сейчас мы тебя хвалить будем! Слышь, братие? Кудыка-то наш! Без году неделя, а уже в наладчики попал!
Главные ворота с башенками распахнули настежь, и крепкая караковая лошадка, вся наструнясь, вовлекла по зелёной весенней травке на широкий боярский двор обитые кожей княжьи сани. Езда волоком вообще считалась у берендеев почётнее езды на колёсах, да и трясло меньше. В торжественных случаях езживали в санях и летом, особливо кто поименитей. Князюшка Теплынский Столпосвят, известный скромностью, предпочитал седельце да чепрак, но уж ежели и он по весеннему времени в санках пожаловал, да ещё и в собольей шубе, то, стало быть, случай выдался самый что ни на есть торжественный.
В высоком боярском тереме все, от сенных девок до последнего приспешника, вмиг уразумели: сватать прибыл. Третий уж день шушукалась челядь о чудесном извлечении из-под земли бабьего любимца Докуки, посаженного, сказывают, до времени в погреба под охрану двух храбров – Чурилы да младого Нахалка.
Отстранив холопьев, князюшка сам выбрался из саней и сразу же был неприятно озадачен сияющей рожей боярина. Насколько Столпосвят знал, Блуд Чадович сильно огорчался предстоящим браком своей племянницы, так что вид ему сейчас полагалось иметь угрюмый.
– Почто ликуешь? – грозно уронив дремучие брови, негромко вопросил князюшка.
Боярин попробовал скорбно скукожить личико – не вышло. Подался устами к княжьему уху и что-то зашептал, шевеля брадою.
Дремучие брови изумлённо вздыбились.
– Да что ты?! – Князюшка резко повернулся и, страшно выкатив воловьи глазищи, стиснул боярину локоть. – С чего бы это его так?
Блуд Чадович беспомощно развёл длинные, расшитые тесьмой рукава:
– Хвоста, видать, напужался… Племянница, почитай, второй день ревмя ревёт…
Князь нахмурился и взглянул искоса на многоцветный переплёт косящатого оконца. Верно, подвывали… Причём в несколько голосов. Вообще девичьи лица не в пример боярскому исполнены были самого искреннего горя.
– Ну, смотри, Блуд… – тихо, с угрозой молвил князюшка. – Ежели прознаю, что это ты ему всю снасть отбил…
– Княже! – Боярин инда отпрянул, услышав такой попрёк. Подсучил долгие рукава, клятвенно воздел длани. Хотел было и личико запрокинуть, да бычья шея не позволила. – Солнышко свидетель, – побожился он со слезой, – напраслину мыслишь!
– А кроме солнышка? – сурово спросил князь.
– Прикажи – за Лютом Незнамычем пошлю…
– А и прикажу, – омрачив чело недоброй думою, испроговорил Столпосвят. – Веди в хоромы, боярин, будем совет держать…
Оба взошли на высокое резное крыльцо и скрылись в сенях. Челядь переглядывалась украдкой да облизывала губы, не смея явно шептаться. Всяк понимал: попади сейчас боярин в опалу – дворне тоже не поздоровится.
