– Чтоб его с уха на ухо перекосило! – изрыгала в ярости розмыслиха, потрясая уже кулаками, но со стула не вставая. – Спит и видит, как бы Завидушку мово Хотеныча из-под земли выпихнуть! У, чтоб ему прикинулось, змею!
Слушая такие пожелания, Чернава струхнула. Вообразить себе человека могущественней самого Завида Хотеныча было просто невозможно. А уж приколотить ему след гвоздём… Вдруг дознается!
– А он… кто? – еле вымолвила Чернава.
Перенега опомнилась и, вздрогнув, уставилась на ворожею. Сердито повела носом, поджала губы:
– Первый день, что ли, под землёй? Родислава Бутыча не знаешь? Главный розмысл преисподней, сип ему в кадык!
– Докуку?! В волхвы?!
Косолапый Плоскыня стоял, как пальцы растерявши. Горбатая улочка весело зеленела молодой, не запылившейся ещё травкой. Нежно пригревало уносящееся ввысь светлое и тресветлое наше солнышко.
– Да ты врёшь, поди… – вымолвил с запинкой Плоскыня.
– Да лопни мои глазыньки! – запальчиво побожился Шумок. – Вот те права рука да лево сердце, сам видел! Выступает – весь в оберегах, с посохом, глазами так и посвечивает!
– А как же он обратно-то выбрался? – со страхом спросил Брусило. – Неужто сам?
– Сам? – Шумок запрокинул ряшку и ехидно всхохотнул. – Ну, это ты, Брусило, брякнул! Это ты, брат, молчал-молчал да и сказанул! Да разве ж оттуда сам выберешься? Не-ет, теплынцы, тут другое… – Он оглянулся опасливо, поманил слобожан сомкнуться потеснее и, окоротив по возможности лужёную свою глотку, таинственно засипел: – Всеволок-то с Берендеем что удумали! Сами битву на речке Сволочи учинили, народу сгубили – не счесть, и ну виновного искать! Это Докука-то виновный, а? Курам на смех… Вот он-де, злодей, под землю его, разбойника! А солнышко, оно-то, вишь, не слепое! Не стерпело добросиянное суда их неправедного… Боярышня, сказывают, ночью на капище пришла – о камушки бьётся, слёзы точит… Вдруг глядь: а ворот-то колодезный сам собою крутиться начал…
– Ой! – молвил кто-то испуганно и гулко, ажно волос на всех издыбился.
Народу окрест уже собралось изрядно. Прикултыхал с батожком старый Пихто Твердятич, тот, что от внука отрёкся, тоже стал слушать.
А Шумок забирал всё звонче и звонче, с дрожью в голосе:
– Глядь, а в бадье-то Докука стоит! Страшный, закременел весь, только глазами смотрит! Ну, боярышня, сами знаете, отчаянная, скок к нему, хвать в охапку – и в терем! Упала дядюшке в ножки: так, мол, и так, не могу жить без света мово белого, крути, боярин, свадебку…
При этих словах мужики встрепенулись и недоверчиво друг на друга искосырились. Старый дед Пихто Твердятич крякнул и неодобрительно покачал головой. Раньше-то, видать, боярышни держали себя построже…
– А Докука-то! – звенел Шумок, уже вскидываясь на цыпочки. – Нет, говорит! Секи буйну голову по самы плечи – не могу! Дал зарок к женскому полу на шаг не подступать. Быть мне, окаянному, волхвом, и никем больше… С тем, говорит, из-под земли вышел!
Вокруг закашляли, загмыкали с сомнением, зашевелились.
– Эка! Понёс! – сердито молвил Брусило. – Ни конному не догнать, ни крылатому… Докука – да чтоб такой зарок?
– Стерегите кур – лиса покаялась, – пробурчал Плоскыня и осёкся, приужаснувшись. – Так это что ж выходит, берендеи? Это выходит, теперь баб к капищу и близко не подпусти?
Все так и обмерли, глядя на Плоскыню отверстыми ртами. Отмерев, загомонили:
– Знамо, не пущать!
– Да? Не пущать? А уследишь?
– Да лукавой бабы и в ступе пестом не утолочь!
– Тихо вы! – вопил Шумок. – Брусило! Зажмурь кадык! Зажмурь, говорю! Досказать дайте!
Кое-как угомонились.
– Бабам теперь на капище и вовсе ходу нет! – передохнув, торжествующе объявил Шумок. – Сам Докука распорядился… Так-то вот, теплынцы…
Изумлённая тишина залегла над зеленогорбой весенней улочкой. Одни лишь пташки чивикали. Потом в отдалении послышались какие-то всхлипы и причитания. Мужики оглянулись и узрели бредущую со стороны околицы Купаву. Шла, как кривое колесо, и всё утирала слёзыньки то одним, то другим рукавом.
– А ты говоришь: не пущать… – уел кто-то. – С капища идёт, не иначе…
Плоскыня грозно натопырил брови, нагнул широкую головушку и косолапо двинулся навстречу жене.
– Где была? – спросил он и, встретив ответный взгляд исподлобья, взревел: – Да ты не гляди на меня комом, гляди россыпью! А ну сказывай, где была! У Докуки?
Купава всплеснула узорно шитыми рукавами.
– По… по-со-хом прогнал… – простонала она и, зарыдав, упала на выпуклую Плоскынину грудь.
Тот стоял и только тупо взмаргивал. Все прочие – тоже.
Это зимой Ярилину Дорогу издалека различишь, а теперь по весне расплылась она, заповедная, растворилась в общей зелени. Были, правда, выставлены по обочинам её межевые камни, но реденько, неприметно. Даже и не поймёшь: по простой ли ещё земле тянешь ты под уздцы взмыленную от натуги лошадку или уже по священной, ни разу не тронутой колесом.
