На общем совете положили сегодня Сволочь не перебредать, а перейти её завтрашним утром с первыми лучами солнца. Гакон Слепой сердито буркнул что-то под нос, но внятно возражать не стал. Ему-то бельмастому всё было едино: что ночной бой, что дневной, что враги, что перелесок – знай руби, пока не остановят…
А побоище у котлована продолжалось. Чтобы прекратить его, понадобилось явление самого князя Столпосвята – боярина не послушали, а молвить по правде, просто не услышали. Одному только князюшке было дано перекрыть вой и лязг битвы зычным своим рокочущим голосом.
– Теплы-ынцы! – воззвал он громоподобно.
Сражение побурлило ещё мгновение, потом дрогнуло, как бы загустевая, а там и вовсе застыло. Супротивники, опуская копья и заступы, ошалело вертели головой: где? что? откуда грянуло?
Князь, отечески улыбаясь, оглядывал с высокого седла поле боя. По лоснящимся откосам шуршал дождик, в глинистой жиже возились и слабо постанывали раненые, ещё не уразумевшие, видать, кто к ним явился. Прочие, понятно, молчали.
– Широта души… – раскатисто, с удовольствием рёк Столпосвят, окинув щедрым мановением руки всю толпу разом. – Истинных-то теплынцев сразу видно! Если уж вдарим кого – так от всего сердца! Силушка-то играет, томно силушке-то… Но ведь не со зла же! Так, сгоряча… Ну побранимся, ну подерёмся даже… А там, глядишь, и помирились, и никто ни на кого не в обиде… – Приостановился, прищурился лукаво. – Что? Не так?
Одурели, затрясли головой. Погорельцы – те инда сомлели, услыхав, что величает их князюшка истинными теплынцами. Да и ратники тоже приосанились. Перевели дух, утёрли кровушку, закивали истово:
– Так, княже, так…
– Да никому этого не понять! – громыхнул князь, свирепо и в то же время проникновенно выкатывая большие воловьи глаза. – Ни грекам, ни варягам! Были мы для них загадкой, загадкой и останемся! А всё потому, что души в них нет, в варягах-то, – расчёт один да злоба! А ну-ка, боярин! – поворотился он к Блуду Чадовичу, угрюмо нахохлившемуся в седле. – Вели нам по такому случаю из погребов из своих бочку доброго винца выкатить!
– Да уж послано, княже… – со вздохом ответствовал тот. – Только одной маловато будет. Три – ещё куда ни шло…
Вскорости прибыло обещанное винцо – на трёх санях. Телега по такой грязюке просто бы не прошла, увязла бы по ступицы. Собрали побитых, сложили в освободившиеся сани, а легкораненым, что могли идти своим ходом, велели держаться за оглобли да за боковины кузовов. С тем и отправили…
Костя Багряновидный тоже принял ковшик и, зная меру, спустился по изволоку в опустевший котлован. Из-за козел навстречу ему выбрался хмурый Кудыка Чудиныч.
– Празднуют? – спросил он с завистью, кивнув на обваловку, из-за которой гремел князюшкин голос.
Столпосвят произносил здравицу в честь великого теплынского народа.
– А ти сто зе? – удивился грек.
– Да розмысл не велел рыла высовывать, – с тоской отвечал ему Кудыка. – Тут же все меня знают… В ополчении наших полно, слободских…
Костя, добрая душа, хоть и грек, тут же сходил за обваловку и принёс товарищу ковшик винца.
– Слышь, Костя… – сипло позвал Кудыка, осушив посудину до дна. – Ну вот соберёт их сейчас Столпосвят, отведёт к бродам… Неужто удержат? Против варягов-то!
Грек Костя лишь уныло шевельнул бровями. Что, дескать, спрашиваешь? Сам, что ли, не слышишь, какие они?
Кудыка судорожно вздохнул и отдал ковшик. И на что только князюшка надеется? Непонятно…
К вечеру развесёлое теплынское воинство, горланя, вышло вразброд к песчаным перекатам, изрядно переполошив вражий стан, где возомнили, будто Столпосвят двинулся на приступ. Гакон Слепой предложил немедля пересечь Сволочь и разогнать эту пьяную ватагу, однако был удержан князем Всеволоком, вновь заподозрившим брата в неведомом коварстве.
Тем временем на западе светлое и тресветлое наше солнышко прорвало низкие тучи и, осенив округу алым сиянием, кануло в далёкое Теплынь-озеро. На оба стана рухнула сырая тревожная ночь. Ночь перед сражением…
Всеволоку не спалось. То и дело сволочанский князь, кряхтя, покидал ложе и, нашарив греческие часы величиною с шелом, поднимал их за кольцо к греческой же масляной лампе. Ночка выпала особенно долгой, и Всеволок уже не раз проклял себя мысленно за то, что не догадался послать гонца к Родиславу Бутычу с просьбой препон сегодня не чинить и восхода не задерживать…
Гакон поднялся ещё затемно (хотя ему-то это было всё равно) и сразу же принялся строить своих варягов в боевые порядки. Князь слышал, как они чавкают по глине и бряцают железом. Кто-то из берсерков[105], откушав, видать, припасённых заранее мухоморов, уже тихонько подвывал и грыз край щита, приводя себя в неистовство перед битвой.
Наконец князь не выдержал, откинул плащ и, выбранившись, встал. Выглянул из шатра в сырую промозглую тьму. Да что они там, в преисподней своей? Думают сегодня вообще солнышко пущать или вовсе нет?
