Полковник вспылил, хлопнул ладонью по столу:
– Раз «ё», значит обязательно маньяк? – Тут он запнулся и с подозрением вперил взор в подчинённого. – В словарь, небось, заглядывал?
– Заглядывал.
– «Жёлчь»?
– «Жёлчь».
– Через «ё»?
– Через «ё».
Впрочем, сходство обоих происшествий бросалось в глаза и без сличения орфографии. Лаврентий Неудобняк возвращался с работы через тёмный парк, а Николай Пешко (так звали второго потерпевшего) примерно в то же время суток шёл через скверик, правда не с работы, а с литературного вечера, где читал стихи (стихи, стихи!) собственного сочинения. И в том и в другом случае никаких намёков на сексуальные мотивы преступления не обнаружилось, да и до полнолуния было далековато. Хотя нашим маньякам, как известно, фазы луны не указ. Любая сгодится.
Первым делом, конечно, пересмотрели записи разоблачительных передач Лаврентия, уделяя на этот раз особое внимание орфоэпии. Всё верно: «аферу» Неудобняк произносил исключительно через «е». О речевых особенностях Николая Пешко судить было пока сложно. В библиотеке, где он выступал со своими стихами, ничего конкретного припомнить не смогли. Сказали, что несколько шепеляв – и всё. В поэтическом сборнике, напечатанном за счёт автора, слова «жёлчь» не нашлось. Частное издательство, выпустившее книжку, заверило, что буквы «ё» рукопись не содержала вообще.
Одинокий вдовец в годах – кому и чем он мог не угодить? По словам соседей, обычный склочный старикашка, любил пошуметь о социальной несправедливости. Когда-то работал на заводе контролёром ОТК, потом ушёл на пенсию по инвалидности после того, как ему в цехе случайно опустили на каску крюк мостового крана. Сидел дома, кропал стишки, считался своим человеком в детской библиотеке, часто был туда приглашаем как поэт и ветеран труда.
Возможно, состоял членом Союза писателей.
Нелишне заметить, что Алексей Михайлович Мыльный дедукцию считал баловством, логике предпочитал здравый смысл и основной упор делал на работу с осведомителями. Трудно поверить, но список его информаторов вообще не содержал мёртвых душ, и если кто-нибудь расписывался в ведомости за ту или иную сумму – это наверняка был совершенно реальный человек.
Одна беда: никто из завербованных Мыльным не работал в сфере культуры и искусства.
До четвергового заседания студии оставалось два дня, и старший оперуполномоченный решил, не дожидаясь внедрения Славика в ряды начинающих поэтов, лично посетить Дом литераторов.
Одно другому не помешает.
Переступив порог предбанничка, отделявшего кабинет секретаря от суетного мира, невольно приостановился. За монитором восседала яркая блондинка с пышным ртом и строгими глазами. При виде вошедшего чуть отшатнулась.
– Послушайте, ну сколько можно?! – шёпотом возмутилась она. – Ещё и сюда пожаловали…
Это была первая, и последняя жена трагически погибшего Лаврентия Неудобняка, опрошенная лично Алексеем Михайловичем на прошлой неделе.
– Здравствуйте, Руся, – озадаченно приветствовал её старший опер. – Так вы здесь работаете?
– А вы и не знали! – ядовито выговорила Руся.
– Я не к вам, – успокоил её Мыльный. – Секретарь на месте?
– Послушайте! – сказала она. – Мы развелись с Лаврентием шесть лет назад. Какого чёрта…
– Я совсем по другому делу.
– По какому?
– Рукописи принёс, – и соврал, и не соврал старший оперуполномоченный.
То, что лежало в его папке, действительно было сплошь написано от руки.
Соблазн расспросить Русю о Николае Пешко возник у Мыльного лишь на секунду. Слишком уж свежа была память о предыдущем их разговоре. Тогда пришлось отпаивать корвалолом.
Руся же, уяснив, что сотрудник органов сам грешен в смысле изящной словесности и прибыл вовсе не по её душу, стала вдруг надменна и пропустила пришельца к начальству не сразу, а выспросив сперва в приоткрытую дверь, свободно ли оно.
Будь на месте Алексея Михайловича кто-нибудь помоложе и понаивней, он бы немедля заподозрил в секретаре местного отделения Союза писателей искомого серийного убийцу. Был Исай Исаич старообразен, костляв, в движениях порывист, а взгляд имел безумный. Впрочем, причиной тому, возможно, являлись очки с сильными линзами. Над голым, рельефно отблескивающим черепом вился прозрачный дымок волос.
– Пешко? – грозно переспросил секретарь. – Графома-ан…
И разразился сатанинским смехом. Глаза его при этом стали мёртвые.
Определённо, о случившемся он ничего ещё не знал. Пришлось информировать. Услышав о трагической смерти поэта, секретарь оцепенел на миг, затем сунулся в правую тумбу стола и сноровисто извлёк из ящика початую бутылку.
– Помянуть, – глухо сказал он.
– Я на службе, – напомнил опер.
– Помянуть!!! – яростно вскричал секретарь.
Помянули.
– Ну так что он? – душевно спросил опер.
– Знаешь, – сдавленно признался секретарь и замотал нагим, слегка опушённым черепом. – Бывают святые люди, но этот… Всю жизнь! Понимаешь? Всю жизнь отдать поэзии… Дара Божьего… Хочешь перекрещусь? – Снял очки, перекрестился, снова надел. – Дара Божьего – ни на грош. Но – предан! Предан был литературе до самозабвенья. Это подвиг!
– Жёлчный был человек?
– Кто?
– Пешко.
