Чудовищная громада солнышка оживала. Из поддувальных дыхалец потекли ужами тяжёлые струи дыма. Это занимались в запальных чуланах первые связки резных деревянных идольцев. Ещё немного – и пламя загудит, заревёт, взъярится, добравшись до плотно набитых чурками промежутков. Броня порозовеет, пойдёт пятнами – и наконец, раскалившись, воссияет алым утренним светом…
Кудыка почувствовал, что плачет, и утёр слезу кулаком.
– Пускальщики, к вервию! – приказал он, кое-как совладав с перехваченным горлом.
Пятеро рабочих отступили подальше, натянув толстую, как запястье дюжего мужика, верёвку, привязанную к первому звену цепи пускового рычага.
Вокруг уже гасили греческие стеклянные лампы, чтобы не жечь зря масло. В розовом сумраке бродили смутные тени. В недрах превеликого железного ядра всё громче рычало пламя…
А что у сволочан? У сволочан было по-прежнему черно.
Так им и надо, сволочанам!
Сергею Синякину и Анатолию Крылову, чьи вдохновенные байки столь бесцеремонно использовал в данном повествовании автор
Ясень потому и называется ясенем, что, ставя листья ребром к солнцу, почти не заслоняет света. Зыбкое мерцание, расплывающееся под его кроной, даже и тенью-то не назовёшь. Малейший порыв ветерка – и стайка смутных бликов пробегает по весенней траве, по краю асфальтовой дорожки, по одутловатым, гладко выбритым щекам трупа.
– Во угораздило! – сдавленно произнёс рослый сухощавый полковник милиции, явно сочувствуя не столько потерпевшему, сколько себе самому.
Плотный опер в штатском лишь крякнул.
Оба вновь склонились над потерпевшим, чьё малость придурковатое лицо хранило такое выражение, будто его обладатель что-то внезапно вспомнил – за секунду до того, как ему пробили затылок тупым предметом.
– Собаку вызвали? – отрывисто осведомился полковник.
– Зачем?
– Затем! Скажут потом: даже собаку не вызвали…
Сглотнул и тоскливо посмотрел на парящую над кронами парка ажурную телебашню. Там уже наверняка гнали в эфир последние новости. В том числе и эту.
– Опять лезет, – произнёс он сквозь зубы.
Последняя фраза относилась к обнаглевшему фоторепортёру, третий раз пытавшемуся поднырнуть под протянутую от ствола к стволу красно-белую ленточку, огораживающую место преступления.
– Ну-ка кто там? Задержи его! За попытку уничтожения улик…
К нарушителю двинулись, но тот, услышав, что́ ему собираются инкриминировать, мигом нырнул обратно и смешался с немногочисленными зеваками из прохожих.
– Бумажник, телефон? – спросил полковник без особой надежды.
– Всё на месте, – проворчал опер. – Ничего не взяли…
– Записи последних передач надо посмотреть, – расстроенно сказал полковник. – Вдруг он афериста какого разоблачил… нечаянно…
Рубашка на лежащем была расстёгнута и распахнута до пупа. На груди виднелась глубокая клинопись, выполненная остро отточенным орудием – не иначе ножом: «АФЁРА». Судя по всему, посмертная.
– А тот признался, – мрачно съязвил опер. – В письменном виде.
Полковник подумал, покряхтел.
– Или сам кого-нибудь обул, – предположил он сердито. – На месть похоже.
– Лаврушка-то? – с сомнением переспросил опер. – Какой же из него аферист? Для этого башку на плечах иметь надо… было.
С неожиданным для своей комплекции проворством присел на корточки в прозрачной тени ясеня и принялся то ли осматривать, то ли обнюхивать надпись.
– Точки над «ё», видать, в последнюю очередь ставил, – буркнул он. – По самую рукоять сажал…
– А как правильно? – машинально поинтересовался полковник. – Через «е» или через «ё»?
– А чёрт его знает! По телику и так говорят, и так…
В конце аллеи показалась легковая машина. Опер поднялся с корточек.
– Прокуратура, – обрадовал он.
Доехав до красно-белой финишной ленточки, машина остановилась. Из неё выбрался представительный пожилой мужчина и, поднырнув под символическое ограждение, направился прямиком к ясеню.
– Ну что? – зловеще осведомился он, играя желваками. – Не уберегли? Или сами грохнули?
– Ладно тебе, Серафимыч! – плаксиво отозвался полковник. – И так тошно, а тут ещё ты с приколами со своими…
Покойный Лаврентий Неудобняк уже в детстве выделялся среди сверстников шкодливой, не внушающей доверия рожицей. Каждое его слово казалось враньём. Доходило до того, что учительница математики, глядя, как он произносит «семью восемь – пятьдесят шесть», сама начинала сомневаться в правильности такого ответа.
Когда же с возрастом рожица оформилась в рожу, веры Лаврентию не стало окончательно. Первая жена с ним развелась, облыжно обвинив в супружеской неверности и сокрытии доходов, а второй дуры, способной принять предложение скудной руки и коварного сердца, не нашлось. С карьерой тоже не ладилось. Сослуживцы подозревали коллегу в наушничестве и мелких интригах, начальству мерещилось, будто Неудобняк пытается его подсидеть.
