— А дальше — что дальше? Дальше — всё. Дальше — участок Люта Незнамыча. Тоже розмысл, вроде нашего, только разрядом помельче… Вкатили на изворот, передали с рук на руки — и гуляй…
— Здесь, что ли, гулять? — хмуро спросила Чернава. Неуютно ей было под землёй, зябко…
Ухмыл остановился, покрутил носом, словно что-то высматривая в сгустившейся темноте. Размытое пятно бледно-жёлтого света осталось далеко позади, сердитые голоса наладчиков стали неразборчивы, доносилось лишь невнятное перемежаемое ударами бормотание.
— Эх, — сказал Ухмыл. — Сейчас бы лампу засветить, да возле рва искру высекать не положено… Заметят — отпуска лишат.
— Куда? — тут же спросила Чернава.
— Наверх, вестимо… Тут так: три дня отработал, четвёртый — твой… А, ладно! Наощупь похвастаюсь… — Ухмыл увлёк обоих к стенке, где смутно чернело узкое углубление в рост берендея. — Это что?
— Залом, — бойко ответил Кудыка.
— Верно, залом… А ну-ка спрячься!
Древорез с готовностью поставил тёмную лампу на пол, бережно вручил Ухмылу тяжеленный Устав Работ и ступил в узкую чёрную щель, глубиной в два локтя. Нет, пожалуй, в два с половиной.
— Ну? — сказал снаружи Ухмыл.
— Что ну?
Тот досадливо крякнул.
— Ты справа, справа пощупай…
Кудыка пощупал. Стена — как стена…
— Что? Нету? — всполошился Ухмыл. — А ну-ка вылези!..
Кудыка послушно вышел, и Ухмыл, вернув книгу, нырнул в укрытие сам. Посопел недовольно и выбрался наружу.
— Ладно, пошли дальше… — буркнул он. — Заложить успели… Ну ничего! Скоро опять по камушку растащат…
— А что там было-то? — ошарашенно оглядываясь, спросил Кудыка.
Ухмыл шёл какой-то вроде бы обиженный.
— Дыра там была, — бросил он. — И будет… Да сам всё потом увидишь. Ты новенький, тебе и бегать…
— Куда?
— Куда-куда!.. Наверх. За вином.
Кудыка облизнул губы и невольно поднял взор к погрязшим в темноте сводам.
— Так над нами сейчас что? Кружало?..
— Лес над нами, — сказал Ухмыл. — А ты думал, вино только в слободке да в городе курят? Лешие они тоже не водокряки!..[60] Небось, мимо рта не пронесут. Ну, вроде, пришли…
Справа обозначился узкий, в полтора переплёва, подземный переход, в глубине которого тлела подвешенная к потолку лампа. Возле стен громоздились пригорки отбросов и прочего сора, так что дух здесь был жилой, тяжёлый. Справа и слева потянулись какие-то хлипкие дверцы. Ухмыл остановился под самой лампой и всмотрелся в бирку, прицепленную к железной бородчатой клюке.
— Ага… — пробормотал он, отдавая отмыкало. — Это он вас в самом конце поселил… Во-он та дверь, с заплатой…
Обдышавшись, направились к заплатанной двери. Ухмыл задержался, воровато оглянувшись, приоткинул стеклянный колпак висячей лампы и вынул с помощью лучинки огоньку.
— Высекать неохота… — шёпотом пояснил он, прикрывая ладонью ласковый жёлтый язычок. — Открывай давай, а то ещё углядит кто-нибудь…
Сноровистый Кудыка довольно быстро справился с дверью. Вошли, засветили одну из выданных ключником масляных ламп, осмотрелись. Тесная клетушка, две лавки, стол, сундук с оторванными петлями… Чернава вздохнула.
— Ну, хотя бы не землянка… — без особой радости молвила она, ставя на одну из лавок лампу и прочий скарб. — Что скажешь, Кудыка?..
Тот уже успел расстегнуть и раскрыть на столе Устав Работ. Заслышав, что к нему обращаются, отнял от книги вытаращенные очи.
— Солнышко… — упавшим голосом сообщил он, — подымается умедлительным полётом, а опущается ускорительным…
Вот и дождались слобожане весны. Изныли сугробы, взбурлили, заиграли овражки. Двинулся шорохом лёд по речке по Сволочи, поредели утренние туманы над тёплой Вытеклой. Лес на том берегу стоял уже вползелена.
Однако особой радости на рожах не виделось. Раньше, бывало, по весне расправляли бороды, теперь же озадаченно сгребали в кулак. Подсёк царский указ слободку древорезов под становой корень. По раскисшим улочкам, заломив шапчонку и распахнувши серый зипунец, шастал зловещий Шумок — рыло порото усмешкой по самое ухо.
— Ну как, теплынцы? До того дожили, что и ножки съёжили? — ехидно вопрошал он. — А волхвы-то — слыхали? Докуку-то нашего, а?.. В бадью да под землю! За десять берендеек!..
Бабы роняли коромысла и тоненько выли, подхватив животы. Мужики угрюмо надвигали брови на глаза, шапки — на брови.
— Погодите, все там будем!.. — изгалялся Шумок, пронимая зябкими словами до хребта. — Вот взденет царь-батюшка очки греческие да напишет ещё один указ… Отец он родной, только, вишь, не своим детям!..
В другое бы время не сносить Шумку лихой головушки, а тут лишь поглядывали на него хмуро да скребли в затылках. Смутой веял хмельной ветерок. Чавкая по грязи сапожищами и тяжко шурша кольчугами, прохаживались по слободке недовольные и молчаливые храбры из княжьей дружины. Поговаривали, будто, опасаясь беспорядков, старенький царь-батюшка велел князю теплынскому Столпосвяту исполчить всю рать до последнего отрока. Однако даже и храбры не трогали Шумка — слушали, насупясь, крамольную речь, а подчас и ухмылялись тайком.
