– … только попрошу Вас, Брусилов, – услышал я голос Папы Монзано и словно проснулся, – не воображайте себе, что это Ваш наивный шантаж вынудил правительство принять окончательное решение. Надеюсь, с годами Вы поумнеете и все поймете сами, но мне хотелось бы, чтобы уже сейчас Вы не строили никаких иллюзий относительно Вашего «исторического» условия.
Папа Монзано выдвинул ящик стола и положил перед собой два маленьких сибра.
– Узнаете? Этот – из посольства Чада. А этот – с территории посольства ФРГ. Дешевые трюки, Брусилов. Сколько их было всего?
Я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось.Что-то тяжелое и скользкое. Оно упало, вертанулось разок и вдруг как пошло, как пошло крутиться, стремительно набирая обороты. И вроде бы я хочу остановить этот проклятый маховик, но куда там! Поздно. Я понял, что сейчас совершу нечто непоправимое. Должно быть, глаза у меня сделались бешеные, потому что Папа Монзано стал вдруг подниматься из-за стола, а бесцветный напружинился весь, как перед прыжком и сделал короткое и очень понятное движение рукой.
В следующую секунду все стало на свои места. Я бы, конечно, и так сумел овладеть собой. А они… Они не знали этого, и сработала привычка сначала делать, а уж потом размышлять. Бесцветный саданул меня рукояткой пистолета по темени, и маховик во мне тут же остановился. Я заметил, что психологу явно не по себе от этого маленького приключения. Угрюмый же загадочно улыбался.
– Вы не могли найти все сибры, – сказал я.
Мне не было больно, и я был абсолютно спокоен.
– Могли, – мягко возразил Папа Монзано, – но мы не видели в этом смысла. Мы просто разыскали Светлану Зайцеву.
Я дернулся, и он добавил:
– Никто ее не трогал, Брусилов. В этом мы тоже не видели смысла.
Он сделал паузу, и я не мог не спросить:
– Но тогда в чем же Вы видите смысл?
– В чем? – рассеянно переспросил Папа Монзано и извлек из кармана пластиковую трубочку с пилюлями. Положив одну под язык, проворчал: – И зачем я бросил курить – не понимаю. Так вы спрашиваете, в чем есть смысл. Видите ли, Брусилов, Вы не человек.
И после этой глубокомысленной фразы он замолчал надолго. Он смотрел на меня и вдумчиво посасывал свою таблетку. Потом продолжил:
– Вы посредник, Брусилов. И самое обидное, что ни одна сволочь не только в моем институте, но и во всем мире не знает – да и никогда, наверно, не узнает – чья же именно воля движет Вашими поступками. Я правильно говорю, Иван Евгеньевич? (Угрюмый кивнул). Вот как, мой юный друг. А единственный смысл мы видим в том, чтобы сохранить человечество.
Он опять помолчал, словно израсходовал всю энергию и перед следующей частью монолога ему необходимо подзарядиться.
– Если мы примем предложенный Вами вариант, распространим по свету Ваши штуковины, человечеству, конечно, придется нелегко, но жить оно будет, а это главное. Как раз вчера мы закончили оценку всех последствий такого шага. А вот если мы откажемся…
Он полез за второй таблеткой, потом раздумал.
– Никто не знает, что будет тогда. Тысяча Пансионатов не сможет ответить на этот вопрос. И мы не хотим отвечать на него. Мы просто хотим жить. Все хотят жить, Брусилов. Вот как. И зря Вы так старались, машинки свои по помойкам разбрасывали. Не было у нас выбора. Теперь Вы понимаете это, Брусилов?
– Нет, – признался я честно, – не понимаю.
Как-то весь этот апокалипсис не умещался у меня в голове. И главное, ведь я-то знал, что они заблуждаются, что я – человек, существо со свободной волей, полноправный хозяин всех своих невероятных способностей. Как было разубедить их? И стоило ли?
– Не беда, – сказал Папа Монзано, – у вас еще есть время, – он улыбнулся своей случайной, но довольно тонкой шутке. – А сейчас я хочу передать слово товарищу полковнику.
Полковником был бесцветный. Он картинно стряхнул пылинку с лацкана пиджака и спросил:
– Скажите, Брусилов, как Вы намерены распорядиться Вашей способностью производить человекокопирующие сибры?
Ах вот оно что! Мне выдали щедрый аванс и ждут теперь ответных уступок. Ну, что ж, ждите. Я отчеканил:
– Намерен распорядиться точно так же, как распоряжался до сих пор. Сибр не будет человекокопирующим.
– Вы хотите сказать, – уточнил бесцветный, – что никогда, даже с личных целях и при исключительных обстоятельствах не станете пользоваться этой своей способностью?
– Да, – ответил я.
– Не верю, – сказал он. – Никаких оснований нет, чтобы верить.
– Никаких, – поддержал академик-психолог, – человек не способен удерживаться от соблазна сколь угодно долго.
– А я не человек, – съязвил я.
Психолог только рукой махнул, а Папа Монзано заметил:
– Между прочим, это серьезный аргумент.
– Да нет же! – чуть не закричал я. – Как Вы не понимаете? Я просто не могу иначе. Человекокопирующий сибр – это же конец света.
– Полноте, – улыбнулся бесцветный, – а разве Вы не допускаете, что при соблюдении строжайшего контроля человекокопирующий сибр можно использовать во благо?
– А как Вы представляете себе строжайший контроль?
– Абсолютная монополия специальной службы на применение… Давайте введем аббревиатуру – ЧКС.
