– Но специальная служба – это тоже люди, – сказал я.
– Категорическое запрещение использования ЧКС в личных целях для всех без исключения, – продолжал формулировать бесцветный.
– Под страхом смерти? – спросил я.
– Под страхом смерти, – сказал он. – Других страхов, насколько я понимаю, Вы человечеству не оставляете.
– Страх бессмертия, – проговорил Угрюмый тихо, но так, что все услышали.
И я подумал: «А он, однако, себе позволяет! Похоже, что ему просто наплевать на любое начальство».
– Простите, товарищи, – встрянул краснолицый генерал, – а кто отменял страх лишения свободы? И я уже не говорю о возможности возврата к наказаниям телесным.
Юрист поморщился, а психолог стал перечислять:
– Как то: отрезание ушей, вырывание ноздрей, ногтей, языка, отрубание рук…
– Я попросил бы, – прервал его Папа Монзано, – ближе к делу.
– Никаких тюрем, – сказал бесцветный. – За применение ЧКС – только смертная казнь.
– Хорошо, – сказал я. – Человек скопировал сам себя. Кого казнить?
– Обоих, – решительно ответил краснолицый.
А бесцветный улыбнулся:
– Хороший вопрос. Честно говоря, было бы неплохо оставить в живых копию.
– А различить Вы их сумеете? – поинтересовался я.
– А вот это вопрос к Вам. Ваш Альтер знает, что он Альтер?
– Знает, но может и не сказать.
– Это сегодня не проблема, – бесцветный не хвастался, просто сообщал факт.
– Отлично, – сказал я, – но это еще не все. Что, если скопировать человека во время сна?
– Разрешите мне, – попросил Угрюмый. – Есть мнение, что во время копирования спящего, копия проснется или, во всяком случае, воспримет свое появление на свет в форме сновидения. А вот если человек будет в состоянии анабиоза, тогда, я думаю, даже теоретически не будет разницы между оригиналом и копией. С изобретением покойного ныне Станского («Зачем он это подчеркивает?» – подумал я) мы не можем не принимать во внимание и такой вариант.
– Я же говорю, казнить обоих, – упрямо повторил краснолицый.
– Слишком много крови, – сказал вдруг Папа Монзано, и я искренне удивился такой его реплике.
– Если хотите знать мое мнение, – заявил юрист, – я категорически против ЧКС. Мы еще можем с грехом пополам разработать уголовный кодекс для бессмертных, но в мире, где будет неограниченное число идентичных личностей, любой уголовный кодекс можно бросить в воронку питания.
– О неограниченном числе никто пока еще не говорит, – проворчал бесцветный.
– А придется, – поддел его психолог.
– Напрасно Вы так считаете, – не сдавался бесцветный, – ведь суровый закон искореняет, в сущности, любые преступления.
– Не любые, – возразил юрист. – И не всегда.
А Папа Монзано повторил задумчиво:
– Слишком много крови.
– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился к нему краснолицый, – но ведь товарищ полковник говорил о какой-то пользе…
– Да, – с готовностью откликнулся бесцветный, – польза будет.
– Потрудитесь объяснить, какая, – в голосе психолога отчетливо слышались нотки яда.
– Пожалуйста. Практическое бессмертие личности. Сохранение гениев сегодняшнего дня для будущих поколений. Возможность успеть за несколько жизней то, чего не успел за одну. Дальше: фактическое воскрешение погибших при несчастных случаях. При условии сокрытия факта смерти от родственников вместо смерти будем иметь просто частичную амнезию. Разве это не гуманно?
– Это страшно, – сказал психолог. – Это девальвация личности.
Но бесцветный пропустил реплику мимо ушей.
– Думаю, что есть и другие положительные аспекты.
– Резонно, – заметил Папа Монзано. – Никогда не следует пренебрегать дополнительными возможностями.
– Да не удастся нам удержать ЧКС под контролем! – психолог был в панике. – Как Вы понимаете? – И я тоже против, – упорствовал юрист, – я в любом случае против.
– А вам не кажется, товарищи, – встрянул краснолицый, – что мы делим шкуру неубитого медведя?
– Неубиваемого медведя, – изящно подправил я, – бессмертного медведя. Я дарю ему вечную жизнь.
Все улыбнулись. Кроме бесцветного. Я видел, что он не верит мне ни на йоту.
– Да, – сказал он, – но время от времени Вы будете охотиться на этого вечного медведя и тайком от всех снимать шкуру. Это же ясно, как дважды два. Так может, Вы разрешите нам хотя бы постричь разок этого зверя, принципиальный Вы наш?
– То есть? – не понял я.
– То есть, на время под Вашим неусыпным контролем предоставьте нам ЧКС для исследования. Неужели Вы не понимаете, как это важно для науки?
– Нет, – сказал я. – Это невозможно.
Я не хотел с ним спорить. Я боялся спорить с ним. Они могли переубедить меня, а этого нельзя было допустить. И я добавил очень резко:
– Других вопросов ко мне нету?
– Идите, Брусилов, – произнес Папа Монзано совсем сонным голосом, и я вдруг увидел, какой он сделался усталый и больной за эти два месяца.
Уперев локти в стол, он сжимал ладонями голову, словно боялся, что она лопнет, и уже выходя за дверь, я услышал, как он говорит кому-то:
– И зачем я бросил курить? Не пойму…
