Я не ответила, лишь молча последовала за сестрой в автомобиль. Всю дорогу ребята шутили, смеялись, рассказывали анекдоты, да расспрашивали нас про военную жизнь. Я упорно молчала, даже когда ко мне откровенно клеился один из молодых сержантов… даже не помню, как он выглядел и как его звали. А вот Анька напротив, хохотала за нас двоих, словно от ее звонкого смеха зависела скорость автомобиля.
Победу мы встретили в Литве. За пару дней до того, как приехали в Кедайняй и повидались с тетушкой и двоюродной сестренкой Наденькой. Это и вправду был великий день для всех народов. Вот только тяжесть на сердце от того не спала.
Мы остались в Кедайняй. Анька быстро влилась в размеренную жизнь, ей не был чужд даже город с шумными улицами после нашей спокойной деревушки. А вот мне пришлось несладко. Изо дня в день я терзала себя бесконечными страданиями, глядела на нашу совместную фотокарточку и ревела в подушку ночами напролет. Никогда прежде мне не было так тяжело. Я должно быть, действительно выросла… или, по крайней мере, торжественно сломалась.
Хоть мы и в разлуке, но наши души были едины. В том я не сомневалась точно. И как бы я не хотела провести жизнь с Мюллером рука об руку, но еще больше отчаянно желала и в тайне молилась, чтобы он женился на хорошей женщине и обзавелся семьей. Или хотя бы просто выжил… после всех ужасных событий.
Говорила самой себе тогда: лучше бы Алекс был плохим, омерзительным как Кристоф! Было бы намного легче распрощаться с ним. По крайней мере, я бы твердо убеждала себя, что все сделала правильно. Что он чудовище, он убивал невинных людей, как своих, так и чужих… Но ведь это не правда! От того-то и тяжко было на душе.
Любовь наша изначально была обречена на несчастье. И знали мы об этом оба.
Я приняла решение, что сохраню его в тайне… И ни с кем не поделюсь. И сколько раз я потом пожалею об этом, глядя на наш пожелтевший портрет — ту единственную материальную частицу, подтверждающую, что Алекс существовал на самом деле — неизвестно… Сколько буду плакать в подушку длинными ночами, вспоминая его? Я тоже не знала. Что может быть дороже и слаще памяти? Что может быть тяжелее тех приятных воспоминаний, от которых душа рвется на части, а разум отказывается воспринимать происходящее?
30 апреля 1945 года в Мюнхен вошли американцы, не встретив ни единого сопротивления. Я даже не знала выжил ли Алекс тогда. А даже если и выжил, то что с ним стало? Увез ли он семью в Швейцарию? Все ли с ними в порядке?
Спустя месяцы после окончания войны до нас доходили слухи, что большинство немецких офицеров застрелились, как только советские или союзные войска зашли в немецкие города. От той новости мне стало дурно. Все вокруг называли их трусами и слабаками, а я старалась делать вид, что меня ни сколечко не волновал тот разговор. Чуть позже я вообще запретила Аньке упоминать военные годы при мне…
А сама не могла забыть Германию… да и не смела бы того делать. Не могла я вычеркнуть из памяти три года своей жизни, хоть и были там события, о которых вспоминать и вовсе не хотелось.
Та страна научила меня многому. Перестать бояться, не разделять национальности на плохие и хорошие, научила игре на фортепиано… да я, черт возьми, выучила немецкий! Знала ли я ещё пять лет назад, что я выучу иностранный язык, смогу сыграть парочку песен на музыкальном инструменте и познакомлюсь с простыми (и не очень), но такими удивительными людьми? Память моя никогда их не забудет. Знала ли, что научусь крахмалить белье, обращаться с пылесосом, научусь грамотно штопать вещи и завязывать изумительные банты на шторках?
Германия подарила мне Алекса Мюллера, а он подарил мне другую жизнь.
Я долго думала, кто же он такой, и почему не был похож на других убийц в немецких погонах. Когда мысли о нем постепенно затеснили остальные, я наконец осознала, что он — исключение.
Мое чувство к нему являлось чем-то, чего я никогда не знала прежде. Тем, что никогда не существовало в мире и едва ли может повториться вновь.
В годы второй мировой войны в Германию было угнано порядка пяти миллионов славян с оккупированных немцами территорий. Поляки, русские, украинцы, белорусы — они стали рабами Третьего рейха, или, как их называли сами немцы — остарбайтеры (ост — восток, арбайтер — рабочий). Слабые здоровьем погибали еще в пути. Он занимал без малого не менее двух месяцев в телячьих вагонах по сорок человек в каждом, чередовался товарняками и, если повезет, теплушками. За редким исключением вагоны с будущими остерами отбивали партизаны.
Стоит упомянуть, что поначалу немцы отбирали людей от пятнадцати до двадцати лет, которые были крепки телом, а также имели хоть какое-то образование. В середине войны, когда в Германии наблюдалась острая нехватка рабочей силы, еще к тому же дела на фронте шли плохо, приняли решение угонять целыми семьями. Судя по спискам угнанных граждан, опубликованных ГАРФ, германцы под конец войны не брезговали увозить даже стариков 60-х и 70-х годов рождения и детей, не достигших рубежа и десяти лет.
