Невольно Рита улыбнулась: Вика такая Вика, вечно помешана на косметике и тряпках, вся такая милая, ухоженная дама, которая может, не задумываясь, дать в глаз. И растормошить может, как никто другой.
- Не кисни, Ритуль, прорвемся, - обняла ее Ольшанская. – он еще за тобой побегает, уверяю. У меня глаз наметанный. И не бойся плакать, легче станет. Поверь профессионалу в этом деле, - она криво ухмыльнулась.
- Я в порядке, - упрямо ответила Маргарита, а глаза неожиданно наполнились влагой. Но Виктория была на страже и тут же сунула подруге под нос ее любимое лимонное мороженное.
Вот так вот, с вкусняшкой, приправленной слезами, Вишнякова и рассказала свою первую, горькую историю любви. Помимо всего прочего, Вику заинтересовал еще один момент:
- То есть ты его рисовала? Еще после первой встречи? – ее глаза загорелись. Она знала, как много для подруги значит ее хобби. И что на бумагу у нее так просто никто не попадает. Для нее это действительно было куда большим признанием и откровением, чем проведенная вместе ночь. – Покажи!
- В столе, в синей папке, третий ящик, - уверенно ответила Марго. Вставать ей не хотелось. Ей вообще ничего не хотелось. Разве что мороженко… И чтобы ее оставили в покое.
Виктория времени не теряла. Пока подруга не передумала, быстро достала папку, пролистала. Парень на рисунках был как живой – очень выразительные глаза, правильные черты лица, небольшие морщинки в уголках задорно улыбающихся губ, слегка растрепанные ветром волосы. Казалось, она сама чувствует дуновение ветра, что там поиграл прядями. Все-таки подруга была очень талантлива. И что только она забыла в юриспруденции? Ах да, и там она была одной из лучшей. Летящая художница чудесным образом трансформировалась в безжалостного и внимательного адвоката. Одна из любимых студенток Кирилла Станиславовича, которой пророчили большое будущее. Девушка, незадолго до предзащиты диплома захлебывающаяся слезами в обнимку с мороженым. Ну уж нет! Она не позволит подруге загубить ее будущее!
- Отдай мне рисунки, пожалуйста, - попросила вдруг Вишнякова, доедая последний кусочек кисловатого сорбета.
- Зачем? – насторожилась Ольшанская.
- Порвать хочу. Или сжечь. Не хочу, чтобы что-то о нем напоминало. Тем более в рисунках, - на подругу Маргарита не смотрела. Решение избавиться от набросков пришло к ней спонтанно, но она не сомневалась. Надеялась, что так сможет избавиться от этого дурацкого наваждения. Хотя раньше свои рисунки она не уничтожала никогда. Как можно убивать часть собственной души? Но этот раз был особенным.
- Я тебе сейчас уничтожу, - голос Виктории не предвещал ничего хорошего, а она в какой-то момент стала напоминать склочную бабку на базаре. – Ишь, что удумала! Не дождешься! Не хочешь их видеть, я заберу! Но уничтожать не дам. Когда помиритесь, будешь горько об этом жалеть.
- Да с чего ты решила, что мы помиримся? С чего? – крикнула Маргарита. – Он спор выиграл, больше его ничего не держит.
- Дура ты, - вдруг спокойно и почти ласково отозвалась Ольшанская. – Сказал, что любит и докажет. Вот пусть теперь доказывает, - по ее губам скользнула коварная улыбка. – А мы еще посмотрим, стоит он того или нет. И заставим обо всем пожалеть в тысячу раз сильнее, чем он жалеет сейчас.
Мда, верная и коварная подруга, полная жаждой мести – это действительно страшно. Глебу лучше эмигрировать куда-нибудь подальше. И больше никогда не появляться в ее жизни. В целях сохранения собственных нервов.
Глава 41
Глеб, на свое счастье, еще не знал, что мадемуазель Ольшанская вышла на тропу войны. Из квартиры Вишняковых он вышел на улицу, даже не осознавая до конца собственных действий. Идти никуда не хотелось, он желал остаться и доказать, что глупый спор на самом деле не значит ничего. Что он был искренен и этой ночью, и всю эту неделю. Когда он успел прикипеть душой к этой неугомонной катастрофе? Он и сам не знал. Но, глядя в полные отчаяния синие глаза Марго, чувствовал ярость на самого себя. Как он мог причинить ей такую боль? И как теперь все это исправить?
Улица сменялась улицей, а адекватных идей в голову все не приходило. Ну не запирать же ее где-нибудь на даче и не выпускать, пока не докажешь искренность чувств! Ага, стокгольмский синдром рулит, вот только не в их истории. Дачу будет жалко, его голову, о которую разобьется вся возможная посуда, тоже. Хотя… лучше бы кричала и била посуду, чем этот пустой взгляд, под которым ощущаешь себя полным ничтожеством. Его не презирали, нет. Просто он внезапно стал пустым местом. Еще хуже, чем было вначале.
И с сестрой не посоветоваться – у нее сейчас совсем другие заботы. Жалко, что этот несчастный бельчонок не покусал его и не заставил говорить правду. И что за бред из области фантастики приходит ему в голову?
