Вышли из парилки уже с рассветом. Двинцов подлинно ощущал себя иным человеком, только что родившимся. Вывалились на луг, бегом, восторженно рыча, бухнулись в реку, ушли под воду, вынырнули, сплавали туда-сюда немного, вернулись в баньку, вволю напились квасу. Двинцов налегал на берёзовый с можжевеловым. Хорошо, Здравко вовремя напомнил о существовании пива. Вот это было ПИВО! Всё, ранее пробованное и выпитое Двинцовым, в сравнении оказалось жалким подобием, включая даже предпочитаемые тёмные сорта. Вхолостую не пили, закусывали неторопливо сначала холодным мясом, копчёной рыбкой, затем, как угадав время, вошла женщина, назвавшаяся Малушей, поставила корытце с запечёными на угольях карасями. Вадим было смутился своей наготы, но вспомнил, что ранее на Руси в бани даже ходили сообща, стало быть, и тут так принято. Карасиков смели мигом. Малуша (опять вовремя, как только угадывает?) втащила огромное блюдо с жареным с хреном кабанчиком. Умяли, смачно разгрызая косточки и хрящики. Когда появилась каша с мёдом и яблоками, Двинцов понял, что больше в него, хоть ты тресни, не влезет, но глаза-то по-прежнему жадно озирали стол, на котором как раз в этот миг возникли блины, плошки с льняным и конопляным маслом, миска с икрой, ещё какие-то плюшки-вытребеньки. Соблазна вынесть не смог, мысленно обзывая себя свиньёй, кинулся на блины, намазывая икрой, макая в зеленоватое лучистое масло. Наконец, предел наступил даже для глаз. Сидели, утомлённо откинувшись спинами к стене, разговаривали. Вадим спросил:
- Здравко, слышь, а берегини эти,... Ты-то как к ним попал? Давно живёшь?
- Сам из них буду. Что рот открыл, аль у вас в берегини только жёнки подаются? Тяжко тогда им... Чтооо? Совсем нет? А как же вы? Вот, бедолаги-то, а коли помрёт кто, куда он?
Выяснилось, что берегини живут совсем, как люди, немного лишь подольше, и семьи у них людские, и дети, как везде рождаются. Здравко рассказывал:
- Только, чтобы зачала берегиня дитя, надо, чтобы в людских селениях кто-нибудь перед смертью сам выбрал, что душа его после кончины тела, в берегиню воплотится. И это только те, кто от старости век свой кончают. Остальным два пути - либо к Змею в пекло, либо в вирий к светлым богам. А старики - те еще могут домовыми остаться, к своим поближе, да и кусочки повкуснее от детей-внуков достаются. Потому и детей сейчас мало, Златка вон как родилась одна, так после неё десять лет никто не рождался, вот и избаловали её все, единственную-то. Мужиков-то, кто доживает, под старость всё больше в домовые тянет, спокойнее оно. Да тут еще ратиться стали чаще, в боях много гибнет: с полудня да с восхода - кочевники пробираются, на полуночь - дикие люди озлели, охотников славенских губить начали. Ямурлаки ещё, нечисть всякая головы подымать начали. Того хуже: свои же, славенского корня племена друг с дружкой сварятся, да меж своими-то ещё злее бьются за пустяк всякий: за ловли рыбные, за угодья лесные, за земли пахотные, народ воеводы да князья друг у дружки переманивают, а то и просто - силой угоняют. Но то больше не у нас, на закате. В здешних местах поспокойнее народ, посовестливее. Вот такие, брат, дела. А у вас как, не воюют?
Двинцов ответил, что чего-чего, а войн и у них хватает.
Здравко вздохнул:
- Значит, повсюду таково... А жаль! Я вот, только когда у берегинь родился, только и понял, что ни к чему всё это, не с тем бьёмся, а Навьё кругом ходит, науськивает, раздору радуется.
- А навьи - это разве не предки?
- То навьи, а то Навьё! Да и навьи разные бывают, добрые-то к живым не ходят.
- Так ты что ж, кем раньше был - помнишь?
- А то как же! Племя моё было - вятичи, что на закат отсель. Сам - охотничал, борти держал, пчёл обихаживал. И повоевать довелось... Слава Богам, родной, славенской крови не пролил ни разу, правда... вот только с козарами - биться раз пришлось, они тогда князя своего нам посадить хотели. Тоже - не дело, миром надо бы, а как? Степняков кочевых гоняли от градов. Да там тож, если разобраться, злобы настоящей не было: то ратимся, а то - роднимся, сватами и звали. С ямурлаками тож ратились, с упырями, но то - нелюди, дело иное.
Оделись, Двинцов рассматривал выданную обнову: белая, навыпуск рубашка, вышитая на груди, обшлагах и понизу красными земляничинами и зелёной листвой, зелёные штаны, мягкие сапоги на небольшом каблучке, витой кожаный ремешок. Пошли на поляну, где ждал дед Семён. По дороге Здравко рассказывал:
- Ты сразу-то не уходи, погости малость. У нас вот праздник завтра: У Светланки сынок первый шаг по Земле ступит. Останься, посмотришь.
Вадим собрался расспросить, в чём заключается празднование, ступил на поляну и... замер, забыв закрыть рот, приготовленный было для вопроса. Дыхание перехватило.
Семён, посмеиваясь в длинные, запорожские усы, стоял поодаль. А навстречу..., в лучах рассветного солнца, захлёбываясь в радостном лае, отбрасывая далеко когтями пучки травы, неслись бок-о-бок... Фома и Пух!
