В веси, стоящей на Ревуне (возле небольшого порога Каменки) Соболиха с внучкой другой родни не имели. Когда-то богатый людьми, Ревун ныне насчитывал всего десяток дворов. Причиной тому послужил десятилетней давности набег харгов - полудикого народа, живущего в лесах где-то на полуночь от славенских земель. Имя их племени окрестные славы давно уж переиначили на "харюков", уж больно мрачными были нравы лесного племени, ну, и хари соответствующие. Бедно вооруженные, железа не знающие, харги взяли числом, своих жизней не жалеючи. В ту ночь и лишилась Берёзка и родителей, и годовалого братца. И никто тогда, да и ныне не мог сказать: для чего нужен был харгам этот бессмысленный набег, ибо ни брали они себе ни скарба, ни железных орудий, ни скота. А споров у славов-рипеичей с северными соседями никогда не было ни о ловах, ни о лесных угодьях.
Бабушка умерла как-то странно: принесла из леса кустик какой-то диковинной, ранее ей не виданной травки, вечером долго его рассматривала, хмурилась, ворчала шёпотом, долго вертела в руках перед лучиной, собралась было прибрать до утра, внезапно уколола палец о махонький, почто незаметный шип, ойкнула и забыла. А наутро она, в жизни ничем не хворавшая, отчего-то не смогла подняться с лавки, потеряла дар речи, только смотрела тревожно на внучку, напрягала безуспешно голосовые связки, пытаясь о чем-то предупредить. К полудню душа её уже была далеко-далеко. А странный кустик вдруг стал испускать невыносимое зловоние, а после, будучи со всеми предосторожностями брошенным в огонь, долго и упорно не желал гореть.
Прослышав про странную смерть травницы, приезжал из города ведун. Долго выспрашивал девчонку, пытался выудить из оглушенной горем Берёзки описание зловредной травы, так ничего и не добился, махнул рукой и укатил назад.
Первое время после смерти бабушки Берёзка пыталась хоть как-то заменить Соболиху односельчанам. Пробовала лечить занедуживших, растерянно тыкалась глазами по развешанным травам, опасаясь ошибок, и оттого путаясь ещё больше. Люди, первое время приходившие по старой памяти за помощью и советом, вскоре заходить перестали. Разве что заносили, то один то другой - кто рыбы, кто битой дичи и, смущённо отводя глаза, объясняли, что у них-де все живы-здоровы, что травки, что давала даве, помогли, да так хорошо, что больше и не надо. Сама же Берёзка точно знала, что, после того как она по ошибке дала кузнецу Вологуду вместо отвара от ломоты в спине настой калган-корня (закрепило бедолагу дня на четыре, так ведь и сунула-то кузнецу калган по рассеянности, а вовсе не по незнанию!), все, кто брал у неё снадобья, втихушку их повыбрасывали, а сами, под тем или иным благовидным предлогом, ездили в город к тамошним ведунам.
Сбор полюдья на Ревуне не занял и четверти дня. Вместе с княжьим обозом в город на торг ехали и несколько семейств из ближних и дальних весей.
Собираться Берёзке было недолго. Свернула в один узелок одежду, в другой - травы, в назначении и названии которых не сомневалась, поклонилась на прощанье родному дому, выставила у дверей веник (знак того, что хозяев нет дома), присела на телегу, на которой злополучный Вологуд вез в город все свое семейство и, закрыв глаза, чтобы не разреветься, с трудом дождалась момента, когда, наконец, телега тронулась с места.
Обоз тащился медленно, лениво. Солнце встало почти над самыми головами. Кузнецовы детишки весело стрекотали, обсуждая обещанные отцом подарки. Шестеро из сопровождавшего обоз десятка ратников сняли брони, уложив на телеги, затем спешились. Десятник Вяз Рыжак сам кольчуги сбрасывать не стал, подумал было заставить остальных надеть брони, но, так и не раскрыв рта, махнул на это рукой, не видя в том страшного. Кто-то присел на телегу, кто - шёл рядом, ведя коня в поводу.
Тиун Книва было прикрикнул на расслабившихся воев:
- Не рано ль успокоились?
-А чё там? - лениво отозвался один из ратников - дома уж почти!
- Книве всё разбойники мерещатся, как запрошлым летом у него пьяного гаманок упёрли, так до сих пор не угомонится - съязвил, развалившись на возу, молодой гридень, которого, кажется звали Лютиком.
-Какие тута враги, откуда им взяться, - поддержал его ещё один дружинник - немолодой уже, широколицый, с густой каштановой бородой.
Книва, не встретив поддержки Рыжака, а, значит, почти что успокоенный равнодушием десятника, вяло пытался возразить:
- Хоть бы ты, Прастен, молчал.
-А чего молчать, и так скучно? - удивился Прастен, - А ну вас всех! Разомнусь-ка я лучше.
Прастен хлебнул квасу из висевшей у него на поясе плоской кожаной баклажки, потянулся, зевнул. Не спеша забрался на коня, всмотрелся вдаль.
- О-о-ох, далече ещё! - Прастен повернул голову влево, что-то заметил среди деревьев, - Это что ещё? - вдруг резко переменился в лице, хапнул рукой оголовок меча - Стой! К бо...
