— Подумай, что ты говоришь, моя пани, — возразил ей Иван. — Какой из меня, холопа, муж? Ты знатная барыня, а я поповский сын, церковный служка.
— Ты научился чему-нибудь у барина?
— Чему я должен был у него научиться?
— Хотя бы умению фантазировать и набивать себе цену. Если Морис называл себя то бароном, то графом, то генералом, почему бы, Иван, не назваться тебе русским дворянином?
— Ты же знаешь, что никакой я не дворянин.
— Ну и что? Ты выдашь себя за дворянина, пострадавшего от императрицы Екатерины и высланного на Камчатку. Там ты и присоединился к Морису.
— Неправда же всё это. Матушка Екатерина ничего не сделала мне плохого. А за муженьком твоим последовал по другой причине. Хотел вырваться от родительской опеки — уж очень суров и деспотичен был батюшка, бывало, и поколачивал. И ещё мир захотелось посмотреть. А назовусь дворянином, первые Андреяновы, кучер наш и жёнка его, камчадалка, засмеют. Скажут мне: враль ты первостатейный, Ивашка, поповский сын.
— Коли это тебя смущает, обойдёмся и без обмана. Сделаем из тебя настоящего дворянина.
— Как же это ты сделаешь?
— А самым простым образом. Купим тебе патент на дворянское звание у какого-нибудь немецкого владетельного принца, хотя бы у того же герцога Гессенского. Если он торгует своими солдатами, почему бы не торговать ему и дворянскими званиями?
— Твоя затея дорого обойдётся.
— Дорого, Иване. Но на это денег не пожалею. У меня сохранились фамильные драгоценности. Продам польское имение. Но в любом случае придётся тебе, Иван, выполнить одно непременное условие.
— Знаю я твоё непременное условие. Хочешь обратить меня в свою веру, сделать из меня схизмата, выкреста.
— А хотя бы и так. Ты, наверное, не изучал, Иван, французской истории. Когда-то во Франции правил король Генрих[69]. Был он сперва гугенотом. Гугенот — это что-то вроде немецких протестантов. Генрих пожертвовал своей верой и перешёл в католичество. И это проложило ему дорогу к трону. Потом этот умный король говорил: «Париж стоит мессы». Неужели я не стою того, чтобы ради меня, ради моей любви пожертвовать своей верой?
— Трудный вопрос задаёшь, Фредерика.
Иван впервые назвал свою госпожу по имени.
— Трудный вопрос задаёшь, — повторил он. — Ты хорошая, красивая, ласковая. Мне с тобой хорошо, как в райском саду. Но ты требуешь от меня невозможного. Я крещён по православной вере. Это вера моих отцов и дедов. Как я могу от неё отказаться?
— У нас с тобой единый Бог. Существенно ли это, что ты крестишься тремя перстами, а я всей ладонью? Я же не предлагаю тебе молиться языческим идолам.
— Бог-то един, да все обряды у нас с тобой разные.
— Не неволю тебя, Иван, с поспешным ответом. Поразмысли.
Иван размышлял и оставался при своём убеждении. Как ни привлекала его к себе Фредерика колдовскими женскими чарами, броской красотой великолепного тела, страстью и изобретательностью в любовных играх, как ни восхищала его, переступить запретную черту религиозной розни он никак не мог. Рождённый в православной вере, вере отцов и дедов, он не мог и допустить нравственной измены, перехода в чужую веру. Фредерика, казалось, читала его мысли и старалась прибегать ко всяким ухищрениям.
Встречая вечером любовника в своей опочивальне, лёжа в постели, женщина проворным движением откидывала одеяло и представала перед ним обнажённая, трепетная, жаждущая ласк.
— Иди ко мне, Иване. Иди же.
Розовое холёное тело, подсвеченное отблеском камина, пьяняще пахло дорогими духами, помадами, здоровой разгорячённой плотью.
— Я красивая, Иване?
— Зачем спрашиваешь? Ты сама же знаешь.
— Нравлюсь тебе?
— Как не нравиться, пане.
— А коли нравлюсь, ласкай меня. Целуй. Всю, всю целуй. Каждый пальчик на ступнях моих ног. Не брезгуй. Перед сном я принимала ванну.
В словах Фредерики звучала твёрдая, властная сила. И он, Иван Уфтюжанинов, поповский сын и бывший церковный служка, боялся этой силы, тяготился ею. Иногда он задумывался: а что было бы, если бы он, Иван, безропотно принял условия Фредерики, крестился по католическому обряду, стал липовым дворянином и в конце концов пошёл под венец со своей своенравной и взбалмошной хозяйкой? Не век бы они миловались на этой широкой постели у камина. Наступило бы пресыщение, отчуждение неравных по возрасту и богатству людей. Властная и капризная Фредерика помыкала бы и командовала своим Иваном, постаралась бы сделать из него мальчика на побегушках, мужа-слугу.
И всё-таки Иван послушно выполнял требования женщины, потому что и ему это было приятно, заставляло учащённо биться сердце. Он целовал её волосы, глаза, припухлые губы, шею, полные округлые плечи, пышные груди, живот, широкие крепкие бёдра.
— Медведь ты неуклюжий, Иване, — ласково упрекала его Фредерика. — Совсем придавил мне живот. Приподымись-ка чуток.
— Приступим к главному делу?
— Не спеши, мой Иване. Главное дело от нас не убежит. Ласкай меня, целуй всю. До бесконечности. Как мне хорошо с тобой!
— И мне.
— А теперь целуй меня там...
— Не понимаю, что ты хочешь от меня?
— Какой же ты телок бестолковый. Женское моё естество целуй. Понял?
