— А то! — посмеивался Фомич. — Раньше, бывало, секли розгами безо всякого счета. Начальство-то счет знало, да нам не объявляло. Поведут, значится, арестантика на экзекуцию, барабаны — бум-бум! Надзиратели глядят — бьют ли с душой, от всего сердца? Да-а! Упадет бедолага, свалится бездыханный — думаешь, все, отмучился. Похоронная команда уже телегу катит, рогожкой накрывает… Тут врача кличут. Тот бежит, сердешный, службу справляет. Зырк буркалами своими — и команду отгоняет: «В лазарет его!» А у каторжного на спине живого места нет, одни клочья да синие полосы с кровью. И шо вы думаете? Выживет ведь, зараза! В беспамятстве поваляется, кровью похаркает — и снова готов! К новому суду, к новым розгам! Вот богатыри были! Теперь таких нетути! Жидкий народец пошел…
Каторжники сочувственно вздыхали, оглядывая друг друга и прикидывая, сколько ударов выдержит их собственная шкура…
Короче, огрести тут плетей или розог — дело обыденное, как умыться. А поскольку отвечал за артель я, то и перспектива познакомиться с этим видом «массажа» была у меня самая реальная. Стало как-то неуютно. И я начал усиленно кумекать, как бы так извернуться, чтобы и урок выполнять, и шкуру свою драгоценную сберечь.
И вот что я заметил. Дно ручья, хоть и каменистое, не было таким промерзшим, как склоны. Вода не давала мерзлоте схватить его намертво. Правда, копать мокрый грунт было нельзя — вода тут же заливала выработку. Но если…
Подумал я, подумал, потолковал с Захаром и нашел-таки выход. Придумал целую технологию! Сначала строим ледяную запруду и отводим воду в сторону или перегораживаем ручей. Потом дно ручья в месте выработки на ночь укрываем толстый слой лапника и закидываем снегом — создаем термоизоляцию. И — вуаля! — утром мы копаем относительно рыхлый, не успевший промерзнуть за ночь грунт.
Вода, конечно, все равно просачивается, но если работать быстро и снимать грунт понемногу, не глубже тридцати сантиметров за раз, то вполне терпимо. Главное, не надо долбить кайлом камни, можно работать лопатами! Кубометр на человека в день лопатой — это уже не так страшно, как кайлом. Мы приноровились, и жизнь стала немного легче. Совсем капельку. Урок мы теперь выполняли стабильно, моя спина временно избежала экзекуции.
Да и в целом наша артель на фоне общего уныния и доходяжничества держалась молодцом. Гешефт Изи, несмотря на все риски, потихоньку работал. Наш коммерсант умудрялся через подкупленных конвойных или вольных работяг проворачивать мелкие сделки — сбывал карты, табак, выменивал водку на продукты. Благодаря этому мы нет-нет да и перехватывали что-то сверх казенной пайки.
Иногда это был ломоть хлеба, иногда — щепотка настоящего чая, а раз Изя раздобыл даже кусок мороженого сала! Пир горой! К тому же Левицкий, наш «аристократ в конторе», исправно бывал в приисковой лавке для вольных и начальства. Он иногда покупал нам по заказу Изи то немного сахару, то луковицу, то еще какую съедобную мелочь. Конечно, это не ресторанное меню, но по сравнению с вечным клейстером и каменной юколой — просто праздник какой-то! Чувствовали себя почти олигархами местного разлива.
Примерно в это же время случилась и плановая переодевалочка — выдали новую казенную одежду. Целый гардероб, как и обещал Фомич: штаны, халаты, валенки, полушубок, рукавицы. Все новенькое, с иголочки, хоть и колючее, и размером явно не на нас шитое. Но главное — целое и теплое! Большинство арестантов, особенно моты, тут же спустили обновки за выпивку или проиграли в карты. Мы же, имея благодаря Изе хоть какой-то приварок, смогли свои тулупы и валенки приберечь. Ходить в относительно новой одежде, когда вокруг все в рванье, — сомнительное удовольствие, но чертовски приятное и теплое. Чувствовали себя почти элитой каторжного общества.
Но наше относительное благополучие не могло остаться незамеченным в этом царстве всеобщей ненависти и зависти. Невзлюбил нас, как водится, один надзиратель — Силантий. Мужик мерзкий, с рябым лицом и злыми глазками, он словно поставил себе целью отравить нам жизнь. То ли ему не давал покоя наш налаженный быт и работа без срывов, то ли прознал он про гешефт Изи и хотел урвать свою долю, не договариваясь, а просто давя авторитетом, то ли просто был мудаком по жизни — но придирался он к нашей артели постоянно. Особенно ко мне, как к «вожаку». Устраивал внезапные шмоны именно у наших нар, так что Изе приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы спрятать ходовой товар, заставлял переделывать работу, цеплялся по пустякам, отпускал скверные шуточки.
— Что, Подкидыш, самый умный, да? — шипел он мне в лицо. — Ничо-ничо, подожди, я те ужо покажу!
Я сжимал кулаки, но молчал, сдерживая подступающее бешенство. Этот Силантий явно искал повода для серьезной расправы.
