Зима тянулась бесконечно. Каждый вечер, падая на нары, я мысленно царапал еще одну черточку на невидимой стене календаря. Сколько еще до весны? Сколько еще дней этого ада? Фомич говорил, бежать надо весной. Когда тепло, когда есть шанс укрыться в тайге, когда реки вскроются. Весна… Она казалась такой же далекой и нереальной, как моя прошлая жизнь.
Но мысль о побеге не отпускала. Она стала единственным смыслом, единственной надеждой в этом царстве безнадеги. Ночами, когда барак сотрясался от кашля и храпа, я лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове варианты. Куда бежать? На юг, к китайской границе? Или на запад, обратно в Россию? Сколько идти? Чем питаться? Как обойти заставы и патрули? Вопросов было больше, чем ответов. И каждый ответ упирался в суровую реальность: шансов почти нет.
И тут накатывала злость на самого себя. Дурак! Идиот! Сколько раз можно было рвануть раньше! После Екатеринбурга, когда мы работали на заводе — там было проще затеряться! В Тобольске — можно было подготовиться! В Енисейске! Да хоть после Иркутска, пока не пересекли Байкал! Шансы были! Ну что ж, надо ждать весны и готовиться.
Если оно придет.
Восточная Сибирь не то место, где зима быстро сдает свои позиции. Морозные солнечные дни сменяются бешеными шквалистыми ветрами, разгоняющими ледяной воздух вдоль поросшего вековым лесом ложа скованной морозами Кары. А мы все копаем и копаем — и не только золотоносную породу, нет…
Наша восьмерка, благодаря моему ноу-хау и относительной сытости, стала самой производительной на прииске. А как известно, на Руси кто везет, на том и едут. Мы раньше всех завершали ежедневный урок, отправляя на промывку нужное количество таратаек и тачек. И именно поэтому в качестве поощрения, видимо, каждый день после урока нам приходилось работать сверхурочно: то скалывать лед с промывочной машины, то выкапывать неглубокие могилы для тех, кто свой урок уже никогда не выполнит. Замечательная мотивация! Ну что ж, если считать смерть за своеобразную форму свободы — то наши труды, пожалуй, будут не напрасны! Помогаем людям обрести покой…
От тяжкого труда и постоянного прессинга со стороны Силантия в артели стало копиться раздражение. Софрон Чурис то и дело лаялся с Фомичом — второй попрекал первого солдатским прошлым, а Софрон не упускал случая пройтись по клеймам на лице Фомича. Изя ныл, что торговля идет плохо из-за шмонов. Тит мрачно молчал, но все чаще сжимал кулаки.
В остальном было все так же тяжело. Мы все по очереди переболели; к счастью, никто из нас не умер. Кормили ото дня все хуже и хуже: начальство на прииске отбрехивалось тем, что из-за глубоких снегов наш санный обоз с мукой и солью задерживается, а оттого пайки каторжным сильно сократили. Впрочем, посессионным и вольнонаемным было не лучше — они покупали себе харчи в приисковой лавке, где выбор стал совсем невелик, а цены — конские.
— Эх, сударик да соколик… — хрипел по утрам исхудавший Фомич. — Вот у бабы моей, помнится, как было: достанет каравай из печи, так там корочка — аж трещала, когда разламываешь!
— И я так и не помню, Викентий Фомич! Забыл уже! — поддакнул Тит. — Да, жизнь тут не мед! Здесь хлеб-то за лакомство, все юколой пробавляемся…
Следующий день начался, как все, со звона железа и криков надсмотрщиков. Мороз трещал, но нас гнали к промывкам.
— И зачем? — удивился Тит. — Ведь все равно толку нет — помпы замерзли, не прокачать ими воду! Как промывать? Да и вашгерты-то*, промывочные лотки на машине, все обледенели!
— Молчи, начальству виднее! — благоразумно произнес Фомич. — Эх, жаль, право жаль, что нерчинский-то завод закрыли! Уж я там был кум королю! И тепло в цехе-то. Знай плавь свинец да серебро, и горя не знаешь! А тут — это же ад кромешный!
Мысленно соглашаюсь с ним. Ад не ад, но на концлагерь все происходящее с нами похоже до крайности. Здесь, увы, все предназначено нам на долгие годы, а по факту — до конца жизни: условия таковы, что немногие выберутся отсюда живыми!
К вечеру оказалось, что пятая артель недодала песку — мороз. Опять же, грунт попался плотный, камень пошел. Не их вина, но тут виновных не ищут — тут назначают крайних…
Вечером всех из пятой артели отправили на плац. Нас тоже согнали — «на страх, на науку». Солнце уже зашло за горы, костры освещали наши обмороженные, осунувшиеся лица. Солдаты выстроились в два ряда с розгами. Понурые мужики из пятой артели стояли в ожидании. Командир, горный офицер, с каменным лицом прокричал:
— За неисполнение — розги! По сотне каждому! И бога молите, что только розгами!
С несчастных содрали одежду. И это на морозе! И пошло: хрясь, хрясь, хрясь… Ветхая ткань рубах рвется, человеческое мясо рвется. Мужики кричат, один упал — его поднимают. Кулаки сжимаются от бессильной ярости. Рядом Софрон Чурисенок стиснул зубы:
— Э-эх, робяты… Мы же люди, не скот!
В общем, унесли пятую артель после экзекуции на руках.
Вечером темнее тучи в наш барак в сопровождении солдат пришел вашейгер Климцов.
