— Ничего, мой птенчик, ничего, кроме того, что облегчила страдание человечества. Толстуха галантерейщица с рынка Невинных застукала меня в кладовой со своим сыном, весьма бойким малым пятнадцати лет, которому очень мешала его девственность и который попросил меня, конечно, очень вежливо, его от нее избавить. Это такие вещи, от которых не отказываются, особенно в такой неурожайный год, но старуха крикнула стражу…
Один из лучников ударил девицу, да так сильно, что у нее перехватило дыхание, и она согнулась от боли.
— Пошла, бесстыдница! Или… Он не успел докончить свою угрозу. Молодой Шазей поднял руку и бросился на солдат с выкриком:
— Вперед, ребята! Покажем этим невежам, что ученики Наваррского коллежа не дают в обиду своих друзей.
В одну секунду завязалась драка. Лучники имели при себе оружие, которым, правда, почти не могли пользоваться в рукопашной драке, и были одеты в кожаные куртки со стальными пластинками; но студентами двигала ярость, и дрались они отчаянно.
Тем не менее бой был слишком неравным. Вскоре земля была усеяна полдюжиной полуживых школяров с окровавленными носами и рассеченными бровями. Другие обратились в бегство, и, когда восстановилось спокойствие, Катрин, следившая за сражением больше с веселым любопытством, нежели с боязнью, заметила, что узница исчезла во время стычки, но зато ее место занял молодой Готье. Сдерживаемый двумя солдатами, он выкрикивал обвинения и ругательства, ссылаясь на университетские вольности, в то время как третий солдат его связывал.
— Я буду жаловаться! — рычал Готье. — Наш ректор будет протестовать, и монсеньор епископ встанет на мою защиту. Вы не имеете права…
— Известно, что школяры на все имеют право, — парировал сержант, командовавший отрядом. — Но только не нападать на стражу с целью освобождения пленницы. И я бы посоветовал твоему ректору держаться смирно, если он не хочет неприятностей. У мессира Филиппа де Тернана, нашего нового прево, тяжелая рука.
Имя поразило Катрин, так как это было бургундское имя. Раньше в Дижоне или Бурже она часто встречала сира де Тернана, который был одним из близких друзей герцога Филиппа. Он действительно был беспощаден. Но это был человек незаурядной доблести и честности. И вот теперь прево Парижа? Парижа, освобожденного людьми короля Карла! Решительно все встало с ног на голову. Безжалостная гражданская война, в течение стольких лет сталкивавшая арманьяков и бургиньонов, наконец закончилась.
Думая, что, может быть, она смогла бы стать чем-нибудь полезной неугомонному школяру, она приблизилась к сержанту, который выстраивал свой отряд.
— Что вы собираетесь делать с пленником, сержант? — спросила она.
Тот обернулся, посмотрел на нее, потом, по-видимому удовлетворенный осмотром, улыбнулся и пожал плечами:
— То, что делают обычно с ему подобными, когда они слишком шумят, мой юный дворянин: посадить прохладиться. Ничто так не остужает горячую голову. Камера, чистая вода и черный хлеб в подобных случаях творят чудеса.
— Вода и черный хлеб? Но он такой худой…
— Как и все мы! Мы несколько недель умирали с голоду, пока монсеньор коннетабль не вошел в Париж, но были еще студенты, которые ели еще меньше, за исключением дней, когда им удавалось украсть что-нибудь. Давай, иди! Черный хлеб все-таки лучше, чем совсем без хлеба! Эй, вы, остальные! Вперед!
Катрин не настаивала. Она смотрела, как нескладная фигура удаляется под сводом Малого Шатле, и пообещала себе помочь этому студенту при первой же возможности, что, поворачивая лошадь, она обнаружила, что Беранже, казалось, превратился в статую. Вытянувшись на своей лошади, он еще рассматривал вход в тюрьму, когда уже не на что было смотреть…
— Ну что, Беранже? Поехали… Он повернул голову, и она увидела его глаза, горящие как свечи.
— Мы не можем ничего для него сделать, — вздохнул он. — Студент в тюрьме! Ум, знание, светоч мира заперты в четырех недостойных стенах! Эта мысль невыносима.
Катрин подавила улыбку. Эти восклицания в соединении южным акцентом пажа звучали комично.
— Я не подозревала, — сказала она, — что вы относись к этим господам из университета с таким благоговейным восхищением. Правда, вы поэт…
— Да, но я почти совершенный невежда. С другой стороны, я бы так хотел учиться. К несчастью, мои родные считают, что книга ведет к погибели и вырождению.
— Странно! Мне казалось, по слухам, что каноники Сен-Проже были людьми очень учеными и что у них можно было кое-чему обучиться. Почему же в этом случае вы их покинули… и в довершение всего устроили поджог?
— Я хотел быть студентом, не монахом. А в Сен-Проже одно не шло без другого.
— Понимаю! Ну что ж, друг мой, мы сделаем все, чтобы дать вам образование, когда вернемся домой. Аббат Бернар мне кажется, просто создан для этого. А пока что, если вы согласитесь сдвинуться с этого места, я обещаю вам вытащить этого «светоча мира», который производит столько шума и так вас интересует!
