— Я не знаю… Сейчас уже не помню точно. Ужас, а потом разочарование… О! Это не то слово, и я не могу это передать. Это чудовищно, ты понимаешь… Почти то же, как в тот вечер, когда Кабош убил Мишеля перед нашим домом. Ты видел, что толпа с ним сделала, когда Легуа нанес последний удар? Это было кровавое месиво. Так вот, когда я вчера увидела Арно, я снова почувствовала что-то похожее. Он был там, передо мной, но мне казалось, что это не он. Мы спорили, называли друг друга страшными словами, были чужими, врагами. Я старалась дать ему понять, что я испытываю, но он был так далеко, что до него не доходили самые разумные, самые очевидные вещи! Можно было подумать, что в нем жила чья-то неизвестная воля, что-то вроде враждебной силы. Я поняла, что Арно не имел ко мне и тени доверия…
— Ты поняла, говоришь ты? Ты уверена, что не знала об этом давно?
Она мгновенно подумала и честно подтвердила:
— Ты прав. Мне все время кажется, что он мне не доверяет. Сначала я была для него девицей Легуа, и этого было достаточно, чтобы я ему внушала ужас. Затем были мои… отношения с герцогом Филиппом, которого он всегда считал своим главным врагом.
— Все те, кто служил королю Карлу, обычно так думают, — заметил Ландри. — Только у твоего супруга к ненависти на почве политики примешивается личная ненависть, ненависть мужчины. Это злая сила, о которой ты мне рассказала. Не думаешь ли ты, что она зовется ревностью?
— Это из ревности он поджег деревню, насиловал женщину, пытал мужчину? Когда я об этом вспоминаю, начинаю ненавидеть его.
— Потому что ты тоже ревнива. Менее всего ты можешь простить его восхищение авантюристкой из Сен-Привея… девицей, которая выдает себя за Деву, и… насилие над женщиной! Женщиной, которая тоже была блондинкой, как ты!
Ландри устремил глаза на раненого и мгновение внимательно его разглядывал.
— Я бы предпочел, чтобы он не прошел через исповедь, — вздохнул он. — Души подобной закалки, где гордость выше Бога, имеют странные тайники, довольно темные. Бешеная ревность, глубокое отвращение к мужчине… или женщине, когда ее в какой-то степени идеализировали, могут довести до крайности. У них потребность разрушения вызвана попыткой утолить страдание! Я знаю примеры… Но скажи мне, Катрин, перед недавним сражением что ты решила делать?
Она не помедлила и секунды.
— Я хотела видеть мою мать. Никакая человеческая сила не могла бы мне помешать, потому что это было вполне естественно. Я проделала весь этот путь единственно с этой целью. Ультиматум Арно был несправедлив, отвратителен…
— С твоей точки зрения! У него же перед глазами была только одна картина: ты, его жена, переходишь за стены замка и попадаешь в, раскрытые объятия человека, которого он ненавидел больше всех на свете, твоего бывшего любовника. Он видел только это. Ничего другого! И он продолжал это видеть в тот момент, когда безрассудно бросился навстречу смерти…
— Ты хочешь сказать… он ее искал?
— Нет! Он был, как ты говорила, за гранью разумного. Видишь ли, я пытаюсь тебе помочь, объяснить. Только не думай, что я извиняю все эти излишества, крайности этих стоящих высоко людей, но я вынужден копаться в человеческих душах, и я узнал о многих противоречивых вещах. Отпуская ему грехи in articulo mortis[129], я простил ему во имя Господа! И к тому же интересуешь меня ты, и именно тебя я хочу понять. Что думала обо всем ты, Катрин? Мысль о том, что там, наверху, ты можешь встретить Филиппа Бургундского, занимала какое-нибудь место в твоем непреклонном желании пройти в Шатовилен даже с риском навсегда разбить твой семейный очаг?
Краска медленно залила щеки и шею молодой женщины, пока она осознавала точный смысл слов Ландри. Но она не отвела глаз.
— Ты хочешь знать, испытывала ли я… какую-нибудь радость при мысли увидеть герцога? Нет, Ландри, никакой!
Клянусь моим вечным спасением! Я никогда не испытывала к нему истинной любви. Я хотела только обнять мою мать… и протестовать против причиненного мне насилия. Я ненавижу притеснения, и Арно не имел никакого права…
— Напротив! У него были все права! — сказал твердо Ландри. — И ты это прекрасно знаешь! Даже запретить тебе входить в замок, даже применить силу, чтобы заставить подчиниться. Он твой супруг перед Богом и людьми!
— Я все это знаю, — ответила с горечью Катрин. — Мужчины имеют все права и оставляют нам только одно: право безоговорочного подчинения. И что из того, если они им злоупотребляют! Я не прощу Арно!
— И теперь?
— Теперь?
Глаза Катрин наполнились слезами.
— Для меня больше нет «теперь». Как могу я не простить ему в тот час, когда я теряю его навсегда? Это я, может быть, нуждаюсь в прощении, если мой бунт явился причиной его смерти… Я его люблю, Ландри, все равно люблю, как прежде, даже если и боюсь теперь, и эта любовь — вся моя жизнь. Нельзя обрывать жизнь.
Монах встал, подошел к кровати, наклонился над раненым, взял его руку, внимательно и долго на него смотрел с нахмуренными бровями, очевидно, пытаясь понять что-то. Потом покачал головой.
— Он у врат смерти, — сказал Ландри, — но… если бы он вернулся?
— Что ты говоришь?
