– Жанну мы любили, – сурово заметил он, – и не позволим вам осквернять память о ней. Если вы ищете какую-то авантюристку, так надо было ехать не к нам: здесь бы ее уже давно повесили!
Путникам неохотно подали скудный ужин, потому что серебряная монета была удачей в это страшное время, независимо от ее происхождения.
Готье, который от самого Дижона не пытался прервать грустный поток мыслей хозяйки, обращаясь к ней лишь по необходимости, решился нарушить молчание:
– Госпожа Катрин, скажите, пожалуйста, почему вы именно здесь решили искать самозваную Жанну?
– Она должна быть где-то здесь, это естественно, родные края…
– Ничего подобного, ведь трактирщик сказал, что ее бы здесь повесили!
– Он сам не знает, что говорит. Я помню о том, что мне говорил супруг. Его слова отпечатались в моем мозгу.
– Тогда, может быть, вы мне их повторите?
– Конечно. Он сказал: «Я встретил ее, когда отправился за Робертом к Новому замку. Она приехала в Сен-Преве».
– И вы решили, что Сен-Преве и Новый замок находятся рядом?
– Вот именно!
– К сожалению, это не так! Сен-Преве расположен близ Метца, и ваша ошибка происходит от того, что капитан де Монсальви, преследуя какие-то свои цели, не дал вам никаких пояснений. Я думаю, что, если вы хотите разыскать эту женщину, единственный выход – это отправиться в Метц. Я готов спорить, что там мы о ней узнаем больше.
Неоспоримая логика юноши вызвала у хозяйки яростную вспышку гнева.
– Вам бы следовало сказать мне об этом раньше! Почему вы молчали все это время?
– Но вы ни о чем меня не спрашивали. С тех пор как мы покинули Дижон, у этого мальчика и у меня сложилось впечатление, что мы вам в тягость. Еще недавно вы дорожили нами, что вы самоотверженно доказали, принеся себя в жертву. Но боюсь, что испытание было слишком суровым для вас, и теперь вы нас так же ненавидите, как раньше любили.
Впервые что-то шевельнулось в оледеневшем сердце Катрин. Она посмотрела на своих спутников. При желтом свете свечи она заметила на лице Готье грустный упрек, а лицо Беранже выражало беспредельную тоску.
– Что с вами? – прошептала она.
– Это из-за вас. Раньше вы позволяли мне вас охранять, защищать, иногда даже принимать решения за вас. Я был для вас другом. Теперь же мне кажется, что я стал для вас досадным бременем.
– Вы сошли с ума!
Она поднялась, подошла к Беранже, наклонилась к нему, обняла его за плечи, прижавшись щекой к его коротким каштановым волосам, торчащим в разные стороны.
– Простите меня, мальчик мой, – нежно сказала она, – и не верьте тому, что сейчас сказал Готье. Конечно же, я не жалею о том, что спасла вас. Единственное, что помогает мне сохранить рассудок, – это ваши спасенные жизни. Я думаю, что люблю вас еще больше, чем раньше. Только…
– Только вы уже не та!
Расчувствовавшись, Беранже зарыдал на руках Катрин. Готье вскочил, красный от душившего его гнева:
– Пора бы снова стать собой. Где вы, госпожа Катрин? Где ваша улыбка и ваше мужество? Где госпожа де Монсальви, которая могла противостоять целой армии или разъяренной толпе?
Она отвернулась, не выдержав его сверкающего взгляда.
– Если бы я это знала…
– Зато знаю я. Она между жизнью и смертью. К ее сожалению, она еще жива, но безумно хочет умереть. Я ошибаюсь? Так скажите же мне правду, госпожа Катрин. Если я вам еще хоть чуточку дорог, скажите, куда и к чему вы стремитесь. Скажите, почему, например, вам так необходимо найти эту авантюристку, вместо того чтобы вернуться к детям.
– Готье, Готье! – устало вздохнула она. – Вы прекрасно знаете, что я надеюсь найти здесь моего супруга!
– Могу ли я вам сказать, о чем я думал?
– Говорите!
– Вы хотите его увидеть, но в последний раз, так как всю жизнь вы его любили больше всего на свете. После этого вы исчезнете, и никто, даже мы не будем знать, что с вами случилось. Просто однажды утром вас не окажется рядом. Не так ли?
– Может быть.
Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Готье глазами поискал что-то на стене.
Он выхватил кинжал, висевший на поясе, и воткнул его в деревянный стол. Торжественно протянув руку над этим импровизированным крестом, он произнес:
– Я, Готье-Гонтран де Шазей, сын Пьера-Гонтрана де Шазей и Марии-Аделаиды из Сен-Преве, конюх почтенной и благородной дамы Катрин де Монсальви, клянусь на этом кресте, что в тот день, когда вышеназванная особа покинет этот мир по доброй воле или другим образом, я сам прерву свою земную жизнь, чтобы продолжать достойно служить ей на том свете! Да будут Господь Бог и Пресвятая Дева Мария свидетелями тому.
Одним прыжком, так что Катрин чуть не упала, Беранже освободился из ее объятий и тоже протянул свою маленькую смуглую руку:
– Я тоже клянусь!
Словно подкошенная, Катрин опустилась на табурет. Она закрыла лицо руками и заплакала.
– Зачем вы это сделали? – послышалось сквозь рыдания. – Вся жизнь перед вами, моя же – уже кончена. Как я смогу жить после всего, что со мной произошло?
Они встали перед ней на колени.
