— О чем это вы так серьезно беседовали с епископом Бове? — спросил он с улыбкой. — Ты выглядела так мрачно, как прелат в Совете. Может быть, вы обсуждали некоторые места из святого Августина? Я даже не подозревал, что вы знаете друг друга…
— Мы обсуждали некоторые вопросы французской истории, монсеньор. Я давно знаю его светлость, точнее, около десяти лет. Одно время мы часто встречались в Париже… я напомнила ему об этом…
Она внезапно осеклась и вдруг, обратив на герцога наполненные слезами глаза, спросила голосом, дрожавшим от сдерживаемого гнева:
— Как вы можете пользоваться услугами… и уважать такого человека? Священника, который прошел через море крови, прежде чем достичь своего епископского трона? Вы, Великий Герцог Христианского Мира? Он жалкий негодяй!
Филипп любил, когда к нему обращались, величая этим лестным титулом, и чувства Катрин его глубоко тронули. Он наклонился к ней, чтобы быть уверенным, что его не подслушивают.
— Я знаю, моя прелесть. Я пользуюсь его услугами, поскольку он нужен мне. Но не может быть и речи о том, чтобы уважать его! Ты должна понять, что правящий принц пользуется разного рода инструментами. Теперь… улыбнись мне и давай вместе откроем бал! — И тихонько добавил:
— Я люблю тебя больше всего на свете!
Глаза и губы Катрин осветила слабая улыбка. Музыканты на галерее заиграли первые аккорды паваны. Филипп и Катрин встали в центре огромного круга, образованного гостями, которые наблюдали за ними, восхищаясь и завидуя.
В день, — когда состоялись похороны Маргариты Баварской, Катрин думала, что умрет от холода и мучений.
Герцогиня умерла через три месяца после свадьбы своей дочери, 23 января 1424 года, на руках у Эрменгарды.
Филипп, все это время остававшийся с Артуром Ришмоном в Монбаре, прибыл слишком поздно, чтобы застать мать в живых, и со времени его возвращения глубокое уныние царило во дворце и в городе, повсюду в стране оплакивали герцогиню. Несколько дней спустя, в очень холодный день, бренные останки герцогини были торжественно перенесены на место последнего успокоения, под своды монастыря де Шамоль, возле городских ворот. Там были похоронены и другие члены семьи: ее муж, Жан Бесстрашный, ее свекор, Филипп Смелый, и ее невестка, нежная Мишель Французская.
Утром, когда Перрина одевала свою хозяйку к долгой церемонии, она ужаснулась бледности Катрин.
— Госпоже следует остаться дома, послав свои извинения…
— Это невозможно! Только те, кто присутствовал у смертного одра, могут прислать свои извинения и не идти на похороны. Герцог, при такой тяжелой утрате, будет просто оскорблен, — ответила Катрин.
— Но, госпожа… в вашем положении!
— Да, Перрина, — Катрин слабо улыбнулась. — Даже в моем положении.
Только двое из окружения Катрин знали, что она беременна: ее маленькая горничная и доктор Абу-аль-Хайр, который первым понял причину, но которой молодая женщина неожиданно лишилась чувств незадолго до Рождества. С тех пор состояние здоровья Катрин было неважным, хотя она и старалась это скрывать. Беременность протекала тяжело, ее мучили приступы тошноты и головокружения. Она не могла выносить запаха еды, и ароматы от котлов продавцов требухи вызывали в ней отвращение всякий раз, как ей приходилось быть в городе. Но она самоотверженно старалась как можно дольше скрыть это от своего мужа.
Со времени свадебных торжеств в ее отношениях с Гарэном наступило заметное ухудшение. На людях государственный казначей обращался к ней с, ледяной вежливостью. Дома же, в тех редких случаях, когда они встречались, либо избегал разговоров с ней, либо адресовал ей какое-нибудь резкое замечание. Катрин не могла понять его позиции. Как и весь Дижон, он хорошо разбирался в ее отношениях с герцогом. Но его раздраженная манера общения с нею вызывала у Катрин недоумение. Разве не он сделал все возможное, чтобы создать эту ситуацию? Почему же теперь он относился к ней с таким презрением? Катрин обнаружила, что его пренебрежение трудно переносить, особенно из-за того, что последние полтора месяца она почти не видела Филиппа, занятого государственными делами и бесконечными поездками. Его страстная нежность и непрестанное покровительство, которыми он окружал ее, постепенно становились необходимыми. Именно он пробудил ее тело к радостям любви, и Катрин признавалась себе, что пережила с ним незабываемые мгновения экстаза, мгновения, которые она не отказалась бы пережить вновь и вновь.
Перрина закончила укутывать свою госпожу. Катрин в глубоком трауре была одета в черное, но ее тяжелые бархатные одежды были подбиты соболями, которые стоили огромных денег. Черная вуаль свисала с ее шляпы, украшенной по краям мехом. Короткие, подбитые мехом сапожки и черные перчатки дополняли ее строгий наряд. Катрин была тепло одета, так как мороз был очень сильным. Юная горничная, выглянув из окна, с сомнением покачала головой. Толстый слой снега лежал на крышах, а под ногами прохожих снег превращался в ледяную грязь или опасные скользкие лужи.
