— ..Я запрещаю тебе говорить о смерти! — рыдала она. — Запрещаю! Неужели ты думаешь, что, если ты умрешь, твоя старая Сара сможет вдыхать этот воздух, смотреть на это солнце, когда ты уйдешь в темноту? Это невозможно… Я не смогу… Не требуй с меня клятвы… потому что я не смогу ее сдержать.
Она разразилась рыданиями, и Катрин, растроганная проявлением такого отчаяния, так полно передававшим привязанность своей старой подруги, прижала ее голову к груди и принялась качать, как маленького ребенка, но не могла произнести ни слова, настолько ее захлестнули чувства.
В течение многих лет Сара занимала в ее жизни место матери. Она делила с Катрин радости, а еще больше невзгоды, и не раз рисковала жизнью ради той, кого называла своим ребенком. Иногда Катрин ловила себя на мысли, что эта женщина из племени цыган, встреченная в тяжелые времена во Дворе Чудес, занимала в ее сердце больше места, чем родная мать, жившая далеко от нее, на земле Бургундии. Ей было немного стыдно, но она уже давно знала, что трудно усмирить сердце и заставить его биться по приказанию…
Когда через несколько минут появился Жосс, разволновались и другие женщины. В комнате Катрин все плакали о том, что чуть не произошло.
С мрачным лицом, пытаясь скрыть волнение, Жосс посмотрел на женщин. Привычным жестом положил руку на плечо Мари, улыбнулся ей своей странной улыбкой, приподнимающей уголки рта, и приветствовал свою госпожу, которая, нежно отодвинув Сару, приготовилась его выслушать.
— Похоже, вы имели дело с привидением, способным просачиваться сквозь каменные стены, мадам Катрин. Никто ничего не видел и не слышал. Человек, должно быть, дьявольски ловок. Или же у него есть сообщники…
Сообщники? Возможно, после всего, что произошло… Кто мог сказать наверняка, что предатель и нападавший на нее человек — одно и то же лицо? Разве не пришла в голову ее приближенным мысль, что предатель — женщина? Это были два врага. Они были тем более опасны, что прятались за завесой доверия…
Охваченная горьким чувством, Катрин закрыла глаза, пытаясь удержать за плотно сжатыми веками поток слез, на этот раз — слез отчаяния. К чему бороться, если надо подозревать собственных друзей?
Жосс вплотную подошел к ее кровати и, чтобы вернуть ее к реальности, осторожно положил на край ее постели руку, которую она инстинктивно сжала:
— Что Жосс?
— Вы обессилены, и я прошу извинить меня, но Николя хочет знать, останется ли в силе решение, принятое на совете?
— Более чем когда-либо! Мы начнем действовать завтра вечером. Найдите человека, способного… заставить говорить того, кого мы намерены взять. Но только не Мартена Керу. В нем слишком много ненависти. Что же касается меня, я буду ждать в нижнем зале донжона: я хочу узнать все как можно раньше.
— В нижнем зале? Но сможете ли вы завтра встать с постели?
Огонь ярости высушил ее глаза. Легкий жар бросил румянец на бледные щеки. В глазах, поднятых на интенданта, читалась несокрушимая воля, делавшая бесполезным любой другой ответ.
Жосс Роллар не ошибся. Низко поклонившись, он вышел из комнаты.
— Боже мой! — воскликнул Беранже. — Вам не следовало спускаться сюда. Здесь холодно, сыро, и вы, должно быть, очень страдаете. Видите: у вас дрожат руки…
Это была правда. Несмотря на толстое платье из серого бархата и беличью шубу, в которую Катрин была закутана, она стучала зубами. Ее горевшие румянцем скулы и слишком ярко блестевшие глаза выдавали жар, но она упрямо оставалась здесь, в нижнем зале, где под высокими стрельчатыми сводами неумолимо гулял ветер, пронизывающий ее насквозь, несмотря на краснеющую углями у самого ее табурета жаровню.
Комната имела мрачный вид. Расположенная в подвальном помещении донжона и занимающая все пространство, она выходила двумя коридорами в тюремные помещения замка. До настоящего времени в них держали, соль и винные бочки, так как, выточенные в скале, они служили превосходными погребами.
Катрин построила их не ради собственного удовольствия: ни один настоящий замок не мог обойтись без помещений, необходимых для свершения правосудия.
В середине зала, под центральным камнем резного свода, к которому было подвешено железное кольцо, был открыт люк, за которым виднелись первые перекладины сужавшейся во тьму лестницы. Эта лестница вела в другой зал, такой же по размерам, что и первый. Из него вел подземный ход, построенный на месте старого высохшего подземного ручья и глубоко уходивший под плато.
Он был защищен толстой железной решеткой, которую не можно было выломать без шума. Кроме того, в нижнем зале ночью и днем дежурили солдаты на случай если враг обнаружит секретный ход.
Однако этой ночью владелица замка и ее паж были одни посреди глубокого молчания. Оно нарушалось только потрескиванием углей и дыханием Беранже, становившимся время от времени более стесненным.
