Снаружи продолжался шум боя, и она вернулась к суровой реальности. Могла ли она уехать, увезя с собой все самое дорогое, и оставить город, ее город, в разгар осады» Аббат только что сказал, что Беро д'Апшье захочет отыграться на детях за бегство матери. Кто может сказать, как он воспримет бегство всей семьи? Сколько несчастных станут жертвами его бешенства? И как потом Катрин сможет ответь в лицо этим людям, кто, возможно, так жестоко ( — платится за нее? За нее, которая их покинула в самую страшную минуту опасности?
Худая рука аббата сильнее надавила на ее плечо.
— На днях вы сказали мне, чтобы я видел в вас отныне не женщину, но сеньора Монсальви. Сегодня я вам говорю: совладелец этого города, и, помимо лежащей на мне власти над телами, на мне лежит забота о душах. И, полностью осознавая всю серьезность положения, я прошу вас ехать, ибо вы единственная можете помочь городу. Вы должны довериться мне. Мы продержимся так долго, как только сможем, будьте уверены! Но если мы против воли будем вынуждены открыть ворота, то в этом случае Беро д'Апшье будет иметь дело со мной… с Богом, исполнителем воли которого я являюсь, и он отступит перед угрозой проклятия, как уже отступил перед Святыми Дарами в день смерти нашего брата Амабля! Когда-то раньше я умел драться, и если я отказался от оружия, то еще не утратил способности говорить с людьми. Поверьте, мне легче будет урезонить Беро д'Апшье, когда вы будете далеко, и мне придется иметь в виду только его алчность. Он не решится поднять на меня руку. Я отдам ему все, что только смогу найти из золота, с риском разорить монастырь, замок и богатейшие владения этой земли, но он услышит и голос разума.
— О каком разуме можно говорить с подобным бандитом?
— О разуме, свойственном ворам. Я заставлю его убояться наказания, королевских репрессий, и он поймет, что чем больше совершит преступлений, тем длиннее окажется предъявленный счет! Или я сильно ошибаюсь, или он удовольствуется возмещением убытков. Поезжайте без страха.
К тому же в этом городе есть еще силы, и мы пока не в руках Апшье!
И в самом деле, со стен стали доноситься торжествующие крики, сопровождаемые грубыми шутками, выкрикиваемыми в адрес противника. Приступ, должно быть, снова отбили… Да, люди Монсальви умели драться.
Впервые легкая улыбка осветила вытянувшееся лицо владелицы замка.
— Трудно вам возражать, святой отец, когда вы решили победить. Действительно, поговорите с мужчинами… и женщинами. Однако должна поймать вас на одном странном противоречии: вы не согласились, чтобы я последовала примеру святого Павла… а сами говорите, что я должна отправиться с детьми, Сарой и Беранже. Но как? Каким путем? Или вы можете предложить нам крылья, чтобы мы взлетели с донжона?
Широкая улыбка внезапно расцвела на худом лице аббата.
— Другими словами, вы принимаете меня за безумца? Признаюсь, впрочем, у вас есть основания думать так. Но идемте со мной, я хочу показать вам одну вещь.
— Одну вещь? Что же это?
А вот пойдемте, вы сами должны видеть…
Подталкиваемая любопытством, Катрин, приподняв платье, устремилась в низкую дверь. Обернувшись, она задержала долгий взгляд на Благовещении, своей маленькой скромной Деве и насмешливом Ангеле.
— Если Беро д'Апшье должен разграбить мой дом, аббат, умоляю — снимите и спрячьте эту картину. Она мне дороже всего остального! Достаточно будет ее завернуть и замуровать в погребе, но мне невыносимо думать, что она попадет в когти этих хищников.
— Будьте спокойны, я присмотрю за ней… Есть вещи, которых могут касаться только чистые руки.
Следуя за аббатом, Катрин пересекла монастырский двор, который был запружен народом. Приносили раненых, жертв последнего нападения, и укладывали их в зале дома для гостей, где вокруг них суетились монахи. Сара была тут же с горой корпии, кувшинами вина и масла и своими лучшими мазями.
Но владелица замка и аббат, спросив о состоянии раненых, бросили несколько теплых слов и продолжили путь. Они пересекли монастырскую ограду и оказались на территории монастыря, пустой и молчаливой.
Шум, царивший в городе и в других частях монастыря, казалось, замирал у этой низкой сводчатой ограды, обсаженной маленькими самшитовыми деревцами.
Аббат провел свою спутницу вдоль окружной галереи, но, когда они подходили к части за алтарного фасада, Катрин увидела вертикальную плиту над квадратным отверстием. Подойдя ближе, она заметила ступени лестницы, уходящей под монастырь. Она повернулась к аббату и вопросительно посмотрела на него, но он приложил палец к губам зайдя на секунду в ризницу, вернулся с зажженным фонарем:
— Идемте, дочь моя!
Он первым устремился вниз по лестнице, высоко поднимая фонарь, чтобы осветить ступени. Спуск продолжался недолго: через двадцать ступеней их ноги коснулись утоптанного грунта. Дальше начинался узкий, как труба, проход, который, казалось, уходил под церковь.
