Катрин шла на ощупь, ведомая священником, который ни на минуту не отпускал ее руки. Во влажном холодном воздухе пахло плесенью. Дышалось с трудом. Но через несколько шагов появилась новая лестница, более крутая, чем первая.
Перед тем как ступить на нее, аббат Бернар остановился, поднял фонарь и всмотрелся в лицо своей спутницы.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он с оттенком беспокойства. — Я спрашиваю себя, не переоценил ли я ваши силы? Можете вы идти дальше?
Она улыбнулась.
— Не сомневайтесь в этом! Мне не терпится узнать, что вы хотите мне показать. Любопытство, отец мой! Он тоже улыбнулся и опустил фонарь.
— Тогда пойдемте!
Продолжая крепко сжимать руку молодой женщины, он стал спускаться. По мере того, как они спускались, стали слышны глухие удары и мягкий плеск воды.
— Не шум ли родника мы слышим? — спросила Катрин. — Того, что протекает под церковью?
— Именно его. Через мгновение мы окажемся на уровне колодца.
Действительно, в глубине монастырской церкви, рядом с хором, был деревянный люк, скрывающий глубокий колодец; никто не знал, откуда этот источник берет начало, но уровень его никогда не опускался. Поэтому монахи и не решались его заделывать — он мог оказать неоценимую услугу как во время пожара, так и в случае осады. Горожане были, по крайней мере, спокойны, что не умрут от жажды. К тому же вода в нем была удивительно чистой и холодной даже в самые жаркие дни.
Тем временем идущие из глубины звуки усилились, Катрин спросила с некоторым беспокойством:
— Я слышу, как течет вода, но откуда доносятся эти глухие удары?
Еще несколько минут терпения, и вы поймете…
Она не стала настаивать, чтобы не портить удовольствия священнику, который, по всей вероятности, приготовил ей сюрприз. Скорее всего это тайный выход из города. Но в этом случае, почему не открыл он его раньше?.. Однако она прервала размышления, поскольку ее любопытству был дан новый повод: лестница шла вдоль стены, которая в колеблющемся свете фонаря оказалась покрытой фресками. Или, по крайней мере, была покрыта ими раньше, так как повсюду виднелись пласты расписанной штукатурки, открывавшие взгляду то край чьей-то одежды, то стилизованных рыб.
Но они уже были внизу. Аббат поднял фонарь и медленно стал поворачиваться, освещая помещение.
— Смотрите, — сказал он просто.
Оглядевшись вокруг, она вскрикнула от удивления.
Они находились в склепе, по-видимому, высеченном в скале. Грубо обработанный камень отбрасывал сиреневые и пурпурные отсветы, которые выдавали аметистовые залежи, и представляли собой обрамление для закругленного хода часовни, упирающейся в круглую арку с двумя полукруглыми столбами.
Там открывались фрески, менее поврежденные, чем на лестнице, наивно воспроизводящие четырех евангелистов в окружении ангелов с заостренными крыльями. Но самым странным был фон часовни: ангелы и святые поднимались к удивительному золотому солнцу, чьи прямые лучи, казалось, пробиваются из рассыпанных повсюду в скалах аквамаринах, перидотах, розового кварца, аметистов, топазов и цитринов, — всех тех камней, которыми так богаты недра старой Оверни. Все это мягко светилось в темноте, разбуженное огнем фонаря. В центре же солнца зияла пустота, затянутая густым слоем пыли. Перед этой нишей находился базальтовый столб, испещренный оливинами, что-то вроде варварского алтаря, на котором еще видны были черные подтеки от зажигаемых когда-то свечей.
От этой пустоты, от этого алтаря, на мгновение вырванного из гробовой ночи робким светом фонаря, исходила такая грусть, такая давящая атмосфера покинутости, что Катрин вздрогнула.
— Какое странное место! Почему я никогда не слышала об этой часовне?
— Потому что никто, кроме меня, то есть последнего аббата Монсальви, не мог этого сделать. Никто, даже ваш супруг, не знает об этой часовне. Это тайна Монсальви, тайный смысл его существования, его потерянной души.
Вы видите эту пустоту? В центре этого солнца, к которому сводится весь мир, нет ничего… уже около ста лет. Но осталась легенда, и эта легенда жива… Все думают, что это только легенда, и улыбаются, но в глубине души люди верят, что есть здесь доля правды, но не признаются в этом и никогда об этом не говорят. Они верят в секрет, затерянный во мраке времен, робко, смущенно надеются, что «Он» зарыт где-нибудь, в каком-нибудь гроте, на дне какой-нибудь пропасти. Если бы они знали, что «Его»у нас давно вырвали и что нам осталось только это покинутое святилище, они были бы разочарованы. Вот почему аббаты Монсальви если и передают этот секрет один другому на смертном одре, то больше не открывают его никому.
— Почему же вы открываете его мне? На губах аббата появилась улыбка, выразившая всю степень нежности и уважения, которые он к ней испытывал, — Возможно, потому, что вы не из этих мест, а может быть, еще и потому, что ваша душа слишком возвышенна и благородна, чтобы вы смогли раскрыть тайну о пропавшем сокровище, самом ценном и необычном. Это не помешает вам идти своим путем с высоко поднятой головой… Я считал, что ваш путь должен начаться отсюда…
