Она повернулась к нему, пристально, с внезапной тоской посмотрела в его лицо, и у нее вдруг сразу пересохло горло.
— Знать — что? Разве с ним что-то случилось? Он не Умер? Нет, мадам, избави Бог, даже не ранен, но…
Вздох облегчения вырвался из груди молодой женщины За одну секунду она успела подумать о худшем: о вражеской стреле, о страшном ударе цепи или топора, раздробившем каску, о коварном яде Гонне, прибывшем раньше, чем они ожидали… Она почувствовала, как вся кровь внезапно прилила к сердцу. Но Сен-Симон уже спешил исправить свою оплошность:
— Как вы побледнели! Неужели я вас так напугал? Тогда, ради Бога, мадам, умоляю, простите меня, но я совершенно искренне думал, что вы знаете…
— Но ведь я ничего не знаю, мессир, совсем ничего! Я только что прибыла из Оверни! Так что расскажите мне…
Внезапный гул колоколов монастыря, игравших отходную, оборвал ее на полуслове. Колокола били так близко и производили столько шума, что на минуту все оглохли. В то же мгновение двери со скрежетом открылись, показывая внутренний двор и настоящее море свечей, которые несли монахи со спущенными капюшонами; скорбные, как кающиеся грешники.
Процессия приблизилась, пройдя серый каменный свод, и мощные «De Profundis»[71] взорвался над черными грубыми подпоясанными веревками рясами. За монахами следовало знамя: центурион с поднятыми к небу глазами отрезал половину своего плаща для нищего в лохмотьях, но на редкость цветущим лицом. Картину, вышитую на шелке, сопровождала когорта мальчиков из хора в белых стихарях, чьи голоса сопрано забавно контрастировали с глубокими басами монахов. Далее следовал крест, высокий и тяжелый крест из бронзы, который монах с большим трудом поддерживал обеими руками.
Непосредственно за ними шел епископ Парижа Жан Шателье, почтенный старец с длинными белыми волосами худыми руками, которого недавние лишения ослабили як сильно, что его тяжелая мантия, казалось, давила на, хрупкие плечи. Его незаметно поддерживал приор Сен — Мартена, такой же худой, но более молодой, а далее за ними следовало все духовенство в траурном с серебром облачении.
Все это представляло собой красочную и пышную картину, несмотря на следы страдания, запечатленного на всех лицах. Но Катрин всем этим не интересовалась. Поднявшись на носки, она пыталась отыскать глазами коннетабля и его капитанов в надежде увидеть своего мужа и по его лицу догадаться, что с ним могло произойти.
Но кортеж победителей еще не вышел из старой церкви. Появился прево Парижа, мессир Филипп де Тернан, которого она узнала с первого взгляда. Высокомерный, безразличный, со взглядом, витающим поверх голов презренной толпы и теряющимся на горизонте, интересном ему одному, он нес герб Филиппа Бургундского рядом с гербом столицы.
Медлительность процессии раздражала Катрин, и, поскольку колокола на минуту прекратили свой оглушительный звон, она опять повернулась к своему новому знакомому:
— Скажете вы мне, наконец, что произошло с моим супругом?
— Подождите немного, госпожа, нам здесь не удастся поговорить, и потом, кажется, я уже и так много сказал…
Он явно раскаивался, но молодая женщина больше не могла оставаться в неведении.
— Без сомнения, мессир! — подтвердила она холодно. — Но вы слишком много сказали, чтобы не договорить до конца. И если вы не хотите, чтобы я сейчас бросилась к монсеньору коннетаблю и, пренебрегая процессией, учинила Ужасный скандал…
Сен-Симон изменился в лице.
— Вы этого не сделаете!
— Сразу видно, что вы меня не знаете. Но я сжалюсь над вами: ответьте только на два вопроса. Первый: мой супруг в настоящее время находится в этой церкви вместе с другими капитанами, сопровождающими коннетабля?
— Нет!
— Где он?
Молодой офицер бросил умоляющий взгляд на колокол, словно надеясь, что новая волна звона опять помешает ему говорить. Но ее не последовало, и он решился.
— В Бастилии! Уже две недели. Но не спрашивайте меня почему. Только монсеньер коннетабль имеет право вам ответить, — поспешил он добавить. — И, ради Бога, помолчим! Там монахи, они на нас косо смотрят.
Но ему и не требовалось призывать Катрин к молчанию. Эта новость лишила ее дара речи. Арно в Бастилии? Арно арестован? И, видимо, по приказу коннетабля? Это было немыслимо, невообразимо! Это было чистым безумием! Какое он мог совершить преступление, чтобы заслужить это?
Она чувствовала себя потерянной, утонувшей в толпе пленницей этих солдат, этих нотаблей, которые величественно проходили перед ней в своих длинных красных платьях с вышитым на плече кораблем, гербом города. Она повернула голову, робко ища какой-нибудь выход, дыру, в которую можно было бы броситься, чтобы бежать к Бастилии, где она могла хоть что-нибудь узнать. Ведь конца этой церемонии не видно!
Повернув голову, она встретилась с растерянным, но почти улыбающимся взглядом Беранже.
— Что вы находите во всем этом смешного? — буркнула она сквозь зубы. — Вы знаете, что такое Бастилия?
