— Но даст ли он мне ее? — с сомнением прошептала молодая женщина. — Коннетабль, вы только что сказали, приговорил Арно, — Он не мог поступить иначе, так как окружен обиженными парижанами, кричащими, как телята на бойне. А короля парижане весьма мало волнуют. У него от Парижа не осталось теплых воспоминаний. Он простил парижан, это так, но неохотно, и вы можете сами судить, что он не торопится их навестить. Если вам удастся с ним поговорить, он окажет милость. На какое-то время Монсальви забудут, он отсидится в своих горах; и все будет кончено. Он с удовольствием удалится в это изгнание на свои земли, где по приговору будет обязан находиться, а через год вернется ко Двору, где его встретят с распростертыми объятиями, и коннетабль — первый из всех!
По мере того, как он говорил, Катрин чувствовала, что у нее становится легче на сердце. Несколько слов, несколько ободряющих фраз осветили горизонт, прогнали облака и вернули надежду.
Бесконечная благодарность родилась в ее душе. Молодая женщина поняла цену дружбы Тристана, которому долг, безусловно, запрещал отпускать овернцев в погоню за беглецами. Тем более что они не скрывали своего намерения отбить его у людей коннетабля и вернуть живым и невредимым в Монсальви.
Она взяла руку Тристана и прижалась к его щеке.
— Вы всегда знаете лучше меня, что нужно делать, друг Тристан! Мне давно следовало это знать, и, вместо того чтобы бунтовать против ваших советов, я поступила бы правильнее, если бы следовала им, даже не пытаясь их понять.
— Я столько не прошу. Но раз уж вы так хорошо настроены, попросите Ренодо подать нам обед! Я так голоден, что съел бы собственную лошадь.
— Я тоже, — рассмеялась Катрин. — Что же касается Беранже… А в самом деле, он-то где? Я не видела его с самого утра и, признаюсь, даже забыла о нем.
— Я здесь! — послышался жалобный голос, который, как казалось, выходил из огромного камина, где на медленном огне томился огромный котел с капустой под свиным салом.
Что-то зашевелилось в углублении у очага, где стояли каменные скамейки. Изящный силуэт пажа, стянутый сюрко[80] из темно-коричневой шерсти, вынырнул из темноты и приблизился, освещаемый слабым светом, пробивавшимся из темных квадратиков окон.
— Так, Беранже, — начала возмущенным голосом Катрин, — где же вы были? Сегодня утром я вас ждала, искала, а…
Она остановилась на полуслове, пораженная глубокой грустью пажа, отпечатавшейся на его лице. Ссутулившись, опустив голову, с дрожащими уголками губ, так что казалось, он сейчас заплачет, Беранже являл собой само воплощение скорби.
— Боже мой! Но что с вами?! Можно подумать, что вы потеряли близкого человека.
— Оставьте, моя дорогая, — перебил Тристан. — Мне кажется, я знаю, в чем дело!
И обратился к «несчастному» мальчику:
— Вы пришли слишком поздно? С ним случилась… какая-нибудь неприятность?
Беранже отрицательно помотал головой и сказал с сожалением в голосе:
— Ничего, мессир! Все прошло очень хорошо. Я вручил письмо, которое вы мне дали, и его немедленно отпустили.
— Ну? Вы должны быть довольны?
— Доволен? Да… конечно! О! Я доволен, мессир, и я вам так благодарен, но…
— Вы можете сказать, о чем идет речь? — спросила Катрин, с удивлением следившая за разговором, тема которого была ей совершенно не ясна.
— Об этом неугомонном студенте, некоем Готье де Шазее, чей арест вы вчера видели и которым заинтересовался мальчик…
Тристан рассказал, как накануне вечером, когда он пришел в гостиницу доложить Катрин об аудиенции у коннетабля, молодой Рокморель робко поведал ему о стычке, свидетелями которой он и его госпожа явились за несколько часов перед этим в окрестностях Малого Шатле. Он сказал, что мадам де Монсальви заинтересовалась судьбой рыжего студента и обещала постараться вытащить из истории этого паладина, так доблестно и преданно сражавшегося за дам. Обещание, которое, вполне естественно, вытеснило из ее головы другие более важные заботы, но о котором он, Беранже, охваченный внезапным восхищением «светочем мира», не забыл.
— Думая доставить вам обоим радость, — заключил Тристан, — я сегодня утром отправил с этим мальчиком приказ об освобождении, чтобы он мог сам при нем присутствовать. Мессир де Тернан подписал мне приказ по дружбе. Поэтому я был несколько удивлен вытянутым лицом вашего пажа. Я был уверен, что он явится сюда или отправится в какой-нибудь другой кабачок, чтобы со своим новым другом отпраздновать событие.
— Беранже, пора объяснить нам, что случилось на самом деле, вместо того чтобы смотреть на нас полными слез глазами. Этот юноша был не рад, что его освободили?
— О, напротив! Он был счастлив. Он спросил меня, кто я такой и как это мне так ловко удалось его вытащить из тюрьмы! Я ему ответил. Тогда он меня расцеловал… и бросился удирать со всех ног, на ходу крича: «Большое спасибо, друг! Может быть, мы еще встретимся! А пока что, будь так любезен, извини, но я бегу к кумиру Марион. Она мне кое-что должна, а с обязательствами никогда не следует затягивать». И исчез по направлению улицы Сен-Жак.
